Глубины архивов доцифровой эпохи постичь затруднительно, но в 1996-м, например, в «Урале» вышло «Родимое пятно», жанрово обозначенное как «монолог в одном действии», затем были статьи о театре, редакторские заметки, рецензия на книгу депутата Госдумы от ЕКб, некие драматические этюды, пьесы и рассказы, впоследствии вошедшие в авторские сборники. При этом Коляда, конечно же, печататься начал в СССР, дебютировав, как и было положено в стране победившего пролетариата, в газетах «Вечерний Свердловск» и «Уральский рабочий». В конце 1980-х будущий театрал с мировым именем отправился на Всесоюзное совещание молодых писателей, вступил в Союз писателей и вполне мог рассчитывать на быстрый взлет в едином и могучем, до распада которого оставались пару лет.
Коллеги по «Уралу» вспоминают «эпоху Коляды» как часть новейшей истории литературного издания, пережившего и 90-е, и 2010-е (погубившие столичные «Октябрь» и «Арион»).
Кандидат исторических Сергей Беляков, лауреат «Большой книги» ныне занимает пост зама главного редактора по творческим вопросам - он застал времена, когда главный кабинет здания на ул. Малышева, 24, в Екатеринбурге занимал Коляда:
- Я знал Николая Владимировича с начала нулевых. Он взял в «Урал» мои первые статьи об Олеше и Заболоцком, пригласил работать в редакцию, сделал своим заместителем. Более того, Коляда даже был свидетелем на моей свадьбе.
Часто говорят, что Коляда спас журнал. Это не совсем точно. Спас журнал «Урал» предшественник Коляды, Валентин Петрович Лукьянин, который много лет добивался и добился, чтобы «Урал» снова стал государственным журналом. Потом Лукьянин передал полномочия Николаю Коляде.
Есть такой штамп — «вдохнул новую жизнь». Он очень подходит к роли Коляды – он привел новых людей, которые и сейчас трудятся в журнале (из нынешних сотрудников при Коляде не работали только бухгалтер и один из двух корректоров).
Коляда был прежде всего человеком театра, поэтому и в журнал он привнес яркую театральность. Однажды, во время подписной компании, он вывел сотрудников на ступеньки нашего Главпочтамта. Один из редакторов пел под гитару, двое раздавали посетителям пузырьки с зеленкой. Почему с зеленкой? Нужны были какие-то полезные сувениры, а денег на что-то лучшее, видимо, не нашлось. Насколько я помню, внимание он привлек. «Урал» при Коляде сменил обложку, стал намного толще. У нас выходили специальные номера, посвященные французской, американской и даже голландской литературе. Выпускали и молодежные номера, также был необычный номер, посвященный юбилею одной андеграундной выставки.
Разумеется, Коляда охотнее погружался в театральную жизнь, чем в литературную. Но у него были два ценнейших качества. Первое - он чувствовал литературную фальшь. Второе, он не боялся экспериментов. Не боялся печатать «неформатных» авторов. Однажды на литературном форуме я познакомился с очень необычным критиком с Камчатки Василием Ширяевым. Он писал столь оригинально, что никто его тогда публиковать не решался. Я предложил создать спецрубрику — «Критика вне формата» и пришел с этой идеей к Николаю Владимировичу. Он меня поддержал – и многие в итоге начинали читать журнал именно с «Критики вне формата». Наконец, при Коляде в редакции провели масштабный ремонт. Она изменилась даже внешне.
Так что стены и книжные полки у нас сейчас такие же, как при Коляде. В кабинете Николая Владимировича работает его ученик — Олег Богаев. После ухода от нас Николай Владимирович сосредоточился на «Коляда-театре». Мне кажется, последние 15 лет его жизни были самыми прекрасными для Коляды. Он ставил Гоголя, Шекспира, Гёте. Иногда печатал в «Урале» свои рассказы. Преподавал в театральном институте. Казалось, что так будет еще много-много лет.
Коляда обладал даром воздействовать на людей, почти гипнотическим. Лев Гумилев назвал бы это «пассионарной индукцией». Только очень немногие не подпадали под обаяние его личности. Одна его ученица сказала мне: «Когда Коляда входит в комнату, хочется сделать для него что-то хорошее». Конечно же, он был пассионарием. Пассионарий — это не фанатик, как иногда думают. Это человек, который меняет окружающий мир. Коляда, вне всякого сомнения, этот мир менял.
