При этом главная задача для Михаила Афанасьевича и Марка Григорьевича осталась неизменной: показать в рамках небольшого прозаического произведения — и за час пятнадцать сценического времени — полный распад личности и гибель доктора Полякова, вздумавшего лечить телесные и душевные раны опиоидами.
То, что морфин (морфий — устаревшее название обезболивающего препарата с наркотическим эффектом) — штука разрушительная, поняли еще до рождения Булгакова. Но Розовский превратил булгаковскую историю в гимн здоровому образу жизни. «Здесь сидят люди с бледными лицами, думающие, что у них нет никаких зависимостей», — в разгар действа произносит главный герой, обращаясь к залу, подобно Городничему, ломающему пятую стену поэтического пространства «Ревизора» репликой «Над кем смеетесь, господа…».
Кто же главный герой «Морфия» от Юрченкова—Розовского, еще нужно подумать. В спектаклях на старой сцене театра «У Никитских ворот» обычно задействован минимум артистов, чаще всего двое, как в «Скамейке» или «Крутится, вертится шар…». Но здесь играют четыре человека, хотя одна из женских ролей — главной сиделки Марьи (в рассказе без отчества, в спектакле — Марьи Власьевны) — номинальная.
Может быть, главный герой — Доктор Бомгард в исполнении Вадима Пожарского, учившегося во ВГИКе на курсе Сергея Бондарчука? Вариант хороший. В принципе, весь рассказ в режиме монолога мог исполнить он: вот был мой друг и однокашник доктор Поляков, а потом сделался морфинистом и погиб, а я не знал, не поехал его спасать, а только в финале омыл слезами холодеющее тело.
Кстати, когда Пожарский вводит зрителей в курс дела: 1917 год, больница в захолустье, ему там покойно, он счастлив, пока не получает письмо от Полякова со словами «погибаю!» — за шторками, не сразу замеченный, оказывается существующий в параллельной реальности Поляков. И как только он поднимается с кушетки, внимание переключается на него, потому что это его история.
Играющий Полякова 35-летний щукинец Сергей Уусталу — в театре человек новый, хотя за ним уже почти десяток ролей. Эта, пожалуй, первая центральная — поэтому артист выложился по полной, продемонстрировав в первую очередь свои пластические возможности. Через пластику он показал ломку и этапы, через которые наркотик стадиально овладевает разумом: помысел, внимание, услаждение, решение, дело. Приступы паранойи, когда идущему за морфием на аптечный склад врачу кажется, что все вокруг говорят: «Да он наркоман! Посмотрите, точно наркоман!», равно как вспышки ярости к возлюбленной, отказывающейся делать укол, — лучшие моменты спектакля.
Рассказ Булгакова — автобиографический, от зависимости в смоленской глуши классика спасла первая жена Татьяна Лаппа. Акушерка Анна Кирилловна (Вероника Вяткина) Полякова не спасает, она скорее принимает участие в его саморазрушении, потому что в момент непонятного приступа предложила морфий в первый раз, а потом верила, что у Полякова «сила воли ого-го, он справляется», пока он не стал «конченым наркоманом».
С 1 марта в России ввели ответственность за пропаганду наркотиков. Так что оказался весьма уместным спектакль, призывающий отказаться от любого зелья недвусмысленно и современно (потому что Поляков говорит: «Они не догадаются, что я употребляю?» — на языке и с интонацией человека XXI века, прячет зелье в носке и даже смерть встречает в инвалидной коляске понятной фразой «Всё, я уехал»).
Молодежь, попавшая в театр, узнает и символические аллюзии на «вязки», к которым прибегают в наркодиспансерах и рехабах, узнает в повадках, жестах, мимике, в том, что происходит с Поляковым, судьбу своих знакомых и, хочется верить, задумается, устрашится и отвратится.
А наркомания — хоть маркируй книжки и песни с ее упоминанием, хоть не маркируй — проблема вневременная. Депутат Владислав Даванков недавно назвал примерное число зависимых в нашей стране: 5 миллионов человек.
Будешь думать, что все под контролем, — погибнешь. Не станешь лечиться — погибнешь. Откажешься от борьбы — погибнешь. Примерно такие месседжи вложили у Розовского в постановку, о которой можно сказать: дорога ложка к обеду, а антинаркотический спектакль — к запрету.
И да — в «Морфии» звучит много поэзии. От «Сонета» Бродского 1962 года («…я хотел бы, чтоб меня нашли/ оставшимся навек в твоих объятьях,/засыпанного новою золой») до страшных «Сцен из Фауста» Пушкина, раскрывающих бесовскую природу «наслаждения через меру»:
Таков вам положен предел, Его ж никто не преступает. Вся тварь разумная скучает: Иной от лени, тот от дел; Кто верит, кто утратил веру; Тот насладиться не успел, Тот насладился через меру, И всяк зевает да живет — И всех вас гроб, зевая, ждет.
