Народный праздник. Народный писатель! Его читала вся думающая Россия – та, «старая Россия», советская, которой он рассказывал о России ушедшей, дореволюционной. Он был певцом любви – к прекрасному прошлому и к быстробегущему настоящему. Откройте его «Тоску-кручину» – на любой странице – и вы уже не сможете оторваться, переживая вместе с автором смятение от величия жизни, от необходимости пройти по ней так, чтобы «…и по мере сил способствовать осуществлению простейших бесспорных положений добра».
Виктор Иванович Лихоносов – писатель русский. Русскость его выражена в сложной, эстетически возвышенной форме. «Цветущей сложности» в пору упрощения всего и вся нам весьма не хватает! Всевозможная «гибридность», кою мы наблюдаем ныне в политике, экономике, культуре, – лишь попытка выдать десять калек за одного здорового человека.
Русскость Лихоносова – не в политических взглядах, а в темах, в языке, в творческом поведении. Лихоносов хорошо понимал, что такое достоинство писателя. Это чувство он пронёс через всю жизнь. Настоящий писатель никогда не будет пресмыкаться перед сильными мира сего, конъюнктурить, искать дружбы с богачами, потому что он несёт в своём творчестве красоту поведения, слова, душевного движения. А это ни за какие деньги не купишь.
Все наши миллиардеры, заседающие в органах госвласти, не стоят одного писателя Лихоносова. Уж простите, но я так вижу!
Все начинающие литераторы должны обязательно читать Лихоносова – вслух, не спеша, чтобы насладиться мелодикой родной речи. Виктор Иванович владел ею в совершенстве. Любое его произведение: и «Люблю тебя светло», и «На долгую память», и «Элегию», – можно открывать на любой странице, и везде будут открытия, радость уму, услада сердцу. Вот как я его люблю!
Читая Лихоносова, погружаясь в мир его чувств, наблюдений, в поток мыслей, иногда возникает обманчивое ощущение, что всё это, во-первых, написано легко, а во-вторых, что жизнь самого автора – безоблачна. Но она, конечно, такой не была. Отец погиб на фронте, похоронен на Украине. Мать приняла в семью отчима, хорошего человека, но всё-таки он не мог заменить родного отца.
Огромную роль в судьбе Лихоносова сыграл Юрий Казаков – и в становлении его как писателя, и в укреплении его на этом пути. Лихоносов вспоминал, как однажды приехал в Тарусу и целый вечер бродил вокруг дома, где Казаков снимал дачу, но так и не решился войти – робел перед мастером.
Вот, интересно, у нынешних начинающих авторов, скороспелых выпускников всяких «школ писательского мастерства», есть это чувство – благоговения и понимания разницы между собой и тем, кто прошёл впереди по дороге призвания? Правда, литературная молодёжь может сказать: а перед кем нам благоговеть?! У нас же почти все писатели, которых навязывали через господствующие медиа, ныне иноагенты. Что, разве Виктора Лихоносова, Валентина Сорокина, Ольгу Фокину, Юрия Бондарева – все они мои современники, все – лауреаты Государственной премии России им. М. Горького – как-то продвигали через «Тотальные диктанты» или устраивали им в ТАСС пресс-конференции, как это было с «отъехавшими»?! Процессы в культуре всегда имеют огромную инерцию. До вставания с ментальных колен пока далеко. Гораздо ближе – телесная горизонталь.
Я училась в Литинституте на семинаре прозы Руслана Киреева. С Лихоносовым тогда была знакома лишь по книгам и даже не смела мечтать, что когда-нибудь буду с ним разговаривать или гулять по Краснодару. Поступив в Литинститут, решила, что теперь имею право писать о великих людях. Появилась и серьёзная трибуна – «Учительская газета», где я тогда работала. Трепеща от радости, написала очерк – «Литературные мечтания» и, гордая, принесла газету на семинар в Литинститут.
О, какая буря тогда поднялась среди «прогрессивного» студенчества! Чего я только не услышала о Лихоносове! Мол, даже упоминать о нём – признак дурновкусия и провинциальности.
Признаться, я была поражена этой агрессией. Мои сокурсники с дневного отделения прошли конкурсный отбор, они – не случайные люди в творческом вузе. Откуда же у них такая антинациональная картина мира?!
Руслан Киреев в те годы руководил отделом прозы «Нового мира». Он заступился за Лихоносова, осадив прогрессистов: «Вы не правы. Лихоносов – достойный писатель».
Проза Лихоносова не требует специальной подготовки – он пишет достаточно просто, без умствований, экивоков и интеллектуальных подмигиваний. Но она требует от читателя высокого душевного строя, который сегодня почти полностью утрачен в нашем культурном пространстве. Утрата вкуса связана с многолетней «игрой на понижение» во всём: в искусстве, в быте, в общепите, в требованиях к качеству продуктов… Никогда, например, прежде русским людям не навязывалась такая жизненная норма, как «квартира-студия в 11 кв. м». Это же не имеет никакого отношения к архетипическому образу дома. Или, допустим, молодой человек всё время носит джинсовое рваньё (по моде) – то есть демонстративно равняется на бомжей. Откуда же тут родится аристократизм мышления?
Юрий Казаков наставлял Лихоносова: «…пишите о светлом, о счастье, о любви. Не бойтесь быть оптимистом». Жизнелюбие было Лихоносову свойственно и в творчестве, и в слове. Даже в трагических изломах нашей истории: эмиграции, белом движении, трагедии казачества, – он находил ключ к примирению, обращаясь к судьбам конкретных людей. Это очень важное качество: Лихоносов был своего рода реставратором, возвращая людям утраченную красоту. Можно сравнивать его с Саввой Ямщиковым – выдающимся деятелем русской культуры, отважным и принципиальным человеком.
Вспоминаю Лихоносова, улыбаясь. Виктор Иванович превосходно пел. У него был приятный голос, музыкальный слух. Очень любил песню Николая Палькина «По тропинке, снежком запорошенной». Был поражён, что я хорошо знаю не только имя этого поэта, но и его творчество. Мы обязательно пели эту песню при встрече. Возможно, она напоминала ему молодость, запечатлённую в повести «Чалдонки». Он посвятил её своему другу, народному артисту России Юрию Назарову.
Лихоносов любил компании, застольные разговоры, путешествия, горы, море (шутя, говорил мне: «Хочу написать повесть «Женщина в холодном море» – о любви»). В любой компании он становился центром, хотя ничего для этого не делал: не бил посуду, не буйствовал, не умничал – просто излучал свет, возле которого хотелось погреться.
Любил писать шутливые письма. У меня сохранилась целая подборка электронных посланий, есть и автографы, и, наверное, он ждал от меня ответов в том же духе. Жалею, что была слишком серьёзна в нашей переписке. Любил шутить по телефону: «Ваш протеже звонит. Все знают, что только благодаря вам я получил премию Александра Невского!»
Любил приезжать в Ясную Поляну на традиционный осенний праздник, любил бывать в Союзе писателей на Комсомольском проспекте, называя его «нашим Домом колхозника».
Но самое главное о Лихоносове – в его книгах. У него есть страницы, написанные с величайшим вдохновением, и там ни одного слова нельзя подвинуть, переставить!..
Многих писателей, которых я любила, знала лично, уже нет на белом свете. Нет и Лихоносова. Да, будут, конечно, ещё таланты, яркие имена – даст Бог! Будут ещё радости жизни, открытия, когда в восторге замираешь перед страницей книги: ах, как здорово написано!..
А всё же почему-то невозможно примириться с тем, чего уже никогда не будет! Не будет этого застенчивого юноши с красиво вьющимися волосами, с ласковым взглядом, стремительного и точного в движениях. И никто не выразит так откровенно и ясно заветное: «…хотелось быть очень талантливым и воспеть свой край, своих близких, эти берёзы, это короткое наше пребывание на земле»…
Читайте, милые люди, Лихоносова! Он подарит вам минуты счастья, чистоты, полноты жизни. И – настоящей любви к человеку. А её так мало сегодня! Много откровенного вранья, суеты, а любви и доброты – осталось совсем чуть-чуть. А я мечтаю, что попадут эти строки на глаза кому-то, кто и имени Лихоносова не знает, и вот откроет человек его книгу, зачитается и скажет: «Спасибо!» И будет жить с чувством радости, что такой писатель был на нашей земле.
