Что же писал Антон Павлович об уголке земли, которая считается Жемчужиной Донбасса — и регионе в целом? Чтобы ответить на этот вопрос, возьмем в руки томик избранных рассказов, чтобы найти самый донецкоцентричный - «Перекати-поле».
В известном путевом наброске Чехов дает несколько описаний монастыря и живописных мест, в которых он располагается, а также документирует в прозе наплыв верующих, стремящихся к Святым Горам:
- Большой монастырский двор, расположенный на берегу Донца у подножия Святой Горы и огороженный, как стеною, высокими гостиными корпусами, теперь, в ночное время, когда его освещали только тусклые фонари, огоньки в окнах да звезды, представлял из себя живую кашу, полную движения, звуков и оригинальнейшего беспорядка. Весь он, от края до края, куда только хватало зрение, был густо запружен всякого рода телегами, кибитками, фургонами, арбами, колымагами, около которых толпились темные и белые лошади, рогатые волы, суетились люди... В ворота входили новые толпы и въезжали запоздавшие телеги. Сосны, которые громоздились на отвесной горе одна над другой и склонялись к крыше гостиного корпуса, глядели во двор, как в глубокую яму, и удивленно прислушивались; в их темной чаще, не умолкая, кричали кукушки и соловьи...
Примечательно, что передавая разговор со случайным сожителем по гостиничному номеру в монастыре, писатель дает картину жизни одной из угольных шахт:
— Был я на одних шахтах тут, в Донецком округе. А вы ведь видели, как люди спускаются в самый рудник. Помните, когда гонят лошадь и приводят в движение ворот, то по блоку одна бадья спускается в рудник, а другая поднимается, когда же начнут поднимать первую, тогда опускается вторая — всё равно, как в колодце с двумя ушатами. Ну, сел я однажды в бадью, начинаю спускаться вниз, и можете себе представить, вдруг слышу — тррр! Цепь разорвалась, и я полетел к чёрту вместе с бадьей и обрывком цепи... Упал с трехсаженной вышины прямо грудью и животом, а бадья, как более тяжелая вещь, упала раньше меня, и я ударился вот этим плечом об ее ребро. Лежу, знаете, огорошенный, думаю, что убился насмерть, и вдруг вижу — новая беда: другая бадья, что поднималась вверх, потеряла противовес и с грохотом опускается вниз прямо на меня... Я прижался к стене, съежился, жду, что вот-вот сейчас эта бадья со всего размаха трахнет меня по голове, вспоминаю папашу и мамашу. молюсь Богу, но, к счастью... она упала возле и только слегка зацепила этот бок...
Описывая путешествие по Северскому Донцу (главной водной артерии Донбасса) во время крестного хода, Чехов достигает абсолютного совершенства, но красота, с которой он столкнулся, действительно исключительная:
— Путь казался прекрасным. Оба берега — один высокий, крутой, белый с нависшими соснами и дубами, с народом, спешившим обратно по тропинке, и другой — отлогий, с зелеными лугами и дубовой рощей, — залитые светом, имели такой счастливый и восторженный вид, как будто только им одним было обязано майское утро своею прелестью. Отражение солнца в быстро текущем Донце дрожало, расползалось во все стороны, и его длинные лучи играли на ризах духовенства, на хоругвях, в брызгах, бросаемых веслами. Пение пасхального канона, колокольный звон, удары весел по воде, крик птиц — всё это мешалось в воздухе в нечто гармоническое и нежное.
Приближаясь к моменту, когда святогорские впечатления станут воспоминаниями, Антон Павлович пытался переложить в прозу каждую деталь отъезда, каждое возникающее чувство:
— Дорога из монастыря, прорытая к меловой горе и стоившая немалых трудов, шла вверх, в объезд горы почти спирально, по корням, под нависшими суровыми соснами... Сначала скрылся с глаз Донец, за ним монастырский двор с тысячами людей, потом зеленые крыши... Соборный крест, раскаленный от лучей заводящего солнца, ярко сверкнул в пропасти и исчез. Остались одни только сосны, дубы и белая дорога. Но вот коляска въехала на ровное поле, и всё это осталось внизу и позади...
В целом же Чехов отразил впечатления от пребывания в нынешнем Донбассе в ряде произведений — «Святой ночью», «Печенег», «Лев и солнце», «Красавицы», «Счастье», причем рассказ «В родном углу» с упоминанием «невеселой станции» Донецкой железной дороги, мимо которой на волах везут уголь, всемирно известный литератор создал в Ницце, хотя, казалось бы, на юго-востоке Франции всё внимание должно быть приковано к тамошним пейзажам.
