— Алексей Николаевич, Розанова принято представлять черносотенцем, православным фундаменталистом. В частности, таким его изображают, смакуя скандальную страницу биографии, которую я сознательно обхожу в этом интервью. А между тем мыслитель обращался к идеям социал-демократии и симпатизировал народничеству, видимо, руководствуясь формулой «Дух дышит где хочет».
— Про Розанова трудно говорить какие-то определенные вещи, потому что он не обладал устоявшимися политическими взглядами, а был текучим, подвижным, зависящим от конъюнктуры, момента, настроения масс и иных превосходящих обстоятельств. Главное в Василии Васильевиче — невероятная импрессионистичность: он руководствовался во всем личными впечатлениями.
Изначально он придерживался консервативных монархических взглядов, входил в русскую мысль как представитель монархического православного лагеря, считался надеждой «русской партии». Но далее в силу ряда причин, в том числе личных, он разругался с тогдашними эпигонами славянофилов, среди которых на самом деле не было крупных личностей, кроме Константина Победоносцева. Но с Победоносцевым (сенатором, членом Государственного совета, обер-прокурором Святейшего Синода. — И.В.) они общий язык не нашли. Для Розанова психология была важнее идеологии — и так получилось, что ему проще было договариваться с декадентами, с которыми он расходился во взглядах, но которые ему были ближе психологически.
Как бы там ни было, во второй половине 1890-х годов в мировоззрении Розанова произошел сдвиг, обусловленный тем, что его надежды наладить жизнь, в том числе — личную, семейную, узаконив свой второй брак и рожденных в этом браке детей с помощью правых, не оправдались.
И он обратил взгляд в противоположную сторону, став более демократичным и левым. Точнее, не так — оставаясь правым, он стал развивать в себе левое начало. Это отразилось и на творчестве — Розанов печатался в консервативном «Новом времени» у Суворина и в революционно-демократическом «Русском слове». И там и там он чувствовал себя вполне органично, что публику, естественно, раздражало.
— Его не сочли, учитывая «всеядность», человеком беспринципным?
— На упреки Розанов отвечал примерно так: по прямой летают только вороны, почему я должен иметь одну точку зрения, когда у меня их десять? Я хочу сделать яичницу из всех политических партий!
Готовность всё принять, всё понять и во всем увидеть часть правды — его важная черта.
— Как Розанов отнесся к первой русской революции? Этот вопрос я не мог не задать, потому что редакция «Московского комсомольца» находится на станции метро «Улица 1905 года».
— Первая революция ему понравилась, о ней он написал книгу «Когда начальство ушло», но затем пришло разочарование, маятник симпатий качнулся в сторону монархизма. И аналогичным образом, когда началась Первая мировая война, Розанов занял воинственную патриотическую позицию, но быстро растерял пыл, увидев, что наша армия не достигает успеха, война затягивается, — и стал чуть ли не пацифистом. Кстати, в отношении Февральской и Октябрьской революций мы видим аналогичные метания.
— В начале 1910-х Василий Розанов обратился к темам сексуальности — подумалось, не будут ли в юбилейном году его труды половой проблематики запрещены, не придется ли каким-то образом маркировать их?
— Учитывая запальчивость, вопиющую неполиткорректность Розанова, найти крамолу в его текстах, скажем, с точки зрения упоминания гендерной проблематики* (международное движение ЛГБТ признано в РФ экстремистским и запрещено) будет несложно.
Так что я не удивлюсь, если на книгах Розанова некие значки появятся — или в отношении них будут введены ограничения, особенно учитывая то обстоятельство, что советскую цензуру эти книги не проходили.
— Какие книги Розанова находятся в «зоне риска»?
— Скажем, в трактате «Люди лунного света» (опубликован в 1911 году) философ исследует сексуальные девиации, крайне распространенные в Серебряном веке. Ему эта тема была интересна, и так получалось, что он сталкивался с людьми, кому такие отклонения были присущи (писатель и критик Константин Леонтьев отнюдь не был гетеросексуален, например*). Пытаясь установить причину данного явления, Розанов искал связь между личностью и особенностями сексуальности, упрекая христианство в том, что оно эту тему «заметает под ковер». Все это тогда звучало провокационно — и сегодня звучит так же.
— Если бы человеку предстояло пожизненное заключение и взять с собой позволяли бы единственную книгу, каждый выбрал бы Библию, это понятно. Но должны же быть книги, претендующие на звание «вторых после Библии»? Я бы таковой предложил признать «Опавшие листья» Розанова — сборник можно штудировать и год, и пять лет — время не будет потрачено зря.
С моей точки зрения, это книга, которую сложно перехвалить. Она немаленькая по объему, но занимает примерно тридцатую часть объема наследия философа, при этом будучи несомненным цимесом. И крайне личным, выстраданным сочинением! В «Опавших листьях» счастливо сошлись пушкинское чувство языка (Розанов ощущал летучий, почти неуловимый русский язык, его дух и плоть — и перетекание одного в другое) с драматической судьбой. Быть магом и кудесником языка, чтобы создать такой шедевр, было бы недостаточно — нужен был еще колоссальный жизненный опыт.
— В публикациях о писателях мы часто советуем нашим читателям ту или иную книгу в качестве тома, который стоит держать на прикроватной тумбочке. Как быть с «Листьями» — они же требуют определенной подготовленности от того, кто к ней обращается.
— Те, кто «слабее» подготовлен, возьмут из «Опавших листьев» меньше, но и мимо них книга не пройдет, они смогут считать ее на эмоциональном, психофизическом уровне. Те, кто разбирается лучше в истории, истории литературы и общественной мысли, увидят и контекст, и дух времени. Скажем так, в этом «слоеном пироге» есть что-то для каждого; книга не очень трудна для тех, кто ничего не понимает, и не слишком легка для тех, кто понимает всё.
— Давайте еще разберемся, как быть — при современном переиздании — с нелестными эпитетами Розанова в адрес русского народа, который, по его словам, «неотесан и груб», «русские люди — труха», хотя, «будучи чрезвычайно первобытен во всем второстепенном, наш простой народ в то же время во всем существенном, важном высоко и строго культурен». Представьте, что эту нарезку цитат подсунут депутату или высокопоставленному чиновнику — чего ждать в таком случае?
— У Розанова судьба такая была, что он никому никогда не нравился. При жизни, повторюсь, никто столько возмущения не вызывал образом поведения и мысли, манерами, повадками. Василий Васильевич однозначно являлся enfant terrible («ужасным ребенком» — франц.) русской литературы. Так было до революции и в советское время, когда Розанов формально не запрещался, однако советская власть делала вид, что его трудов не существует: его не издавали, не изучали, не проходили в университете, а тем более не упоминали в школе.
И если сегодня найдется политик, который схватится за голову от цитат Розанова и скажет, что его книги нужно убрать с полок магазинов и библиотек, я абсолютно не удивлюсь.
И в каком-то смысле это то, чего Розанов хотел, будучи «провокатором», человеком, сознательно вызывавшим огонь на себя и, мне кажется, получавшим удовольствие от того, что его ругали, критиковали и запрещали. Этой энергией он подпитывался.
Объявивший войну Розанову в наши дни будет действовать в его интересах и вызовет новый виток интереса к нему. Так уже было: запрет — накопление запрета — всплеск интереса… запрет — и всё по новой.
Переживая переходные, беспокойные времена, когда непонятно, куда движется культура, когда выстраивается новая система разрешений и ограничений, есть смысл искать ответы на насущные вопросы у Розанова. В последние лет 15–20 Василия Васильевича немного подзабыли, видимо, оттого, что установилась некая стабильность. А он — маркер «смутных» периодов истории. И теперь пришло его время.
— Верным ли является утверждение, что с книги Розанова «Легенда о великом инквизиторе Ф.М.Достоевском» начинается христоцентричная русская литературная критика, связанная в XXI веке с именами Ивана Есаулова, Владимира Воропаева, Татьяны Касаткиной? Что он чуть ли не первым смог разглядеть христианские основы отечественной культуры?
— Здесь есть некоторое преувеличение, но допустимое. Другое дело, что от взглядов, изложенных в «Легенде об инквизиторе», Розанов далеко ушел. Начав с христианской философии, он стал христоборцем, его даже от церкви хотели отлучить, в чем тоже проявилось поразительное свойство наживать себе врагов и гонителей повсюду. Написанное Розановым на закате жизни, включая неизданные, самые последние «Опавшие листья», — настоящий демонический всплеск, ужасные вещи с точки зрения христианства, от которых и правда за волосы можно схватиться.
Но меня утешает мысль, высказанная учеником Розанова профессором Сергеем Николаевичем Дурылиным: Василий Васильевич взял из христианства самое важное — он умер как христианин (Розанова перед кончиной по его просьбе четырежды причастили, затем соборовали, над ним читали «Канон молебный ко Господу нашему Иисусу Христу и Пречистой Богородице при разлучении души от тела всякаго правовернаго». А умер он в минуты чтения последней отходной. — И.В.). Для по-настоящему глубоко верующих людей это важнейший знак в судьбе мыслителя.
