Великий отечественный спортсмен, представляющий нашу страну в совете Международной федерации хоккея, специальный представитель по международным делам Федерации хоккея России, входящий в ее правление, лучший нападающий и бомбардир Олимпиады-1998, первый в истории мирового хоккея советский и российский хоккеист, чей игровой номер 10 увековечен клубом НХЛ, один из лучших хоккеистов за 100-летнюю историю североамериканской лиги, член Зала хоккейной славы и Зала славы ИИХФ, заслуженный мастер спорта СССР Павел Буре в канун своего юбилея в большом интервью первому заместителю главного редактора «МК» Петру Спектору подробно рассказал, с чего начиналась его замечательная карьера и чем сегодня живет знаменитая «Русская Ракета».
— Дорогой Павел, рады тебя приветствовать в газете «Московский комсомолец». Мы уже десятки лет на «ты», еще со времен тренировочной базы ЦСКА в Архангельском, чемпионатов мира и Европы по хоккею 1990 и 1991 годов.
Сегодня большое событие — 55-летний юбилей. У тебя всегда в хоккее было «5» с бесчисленным количеством плюсов. А ведь могло получиться, что ты стал бы пловцом? Дед — великий ватерполист, отец — олимпийский призер и чемпион Европы, дядя — рекордсмен мира и чемпион Европы по плаванию. Сам бог велел, чтобы ты не вылезал из бассейна. И все-таки хоккей.
— Правильно сказал, 55 — это две «пятерки». Но у меня пять и пять — это десять, мое любимое число. Десятка идет у меня на первом месте.
Плаванием я занимался профессионально с 6 лет. На тот момент в плавание брали уже в 6 лет, а в хоккей только в 7. Поэтому в хоккей я пошел чуть позже. При этом пловцы каждое лето ездили на сборы, а хоккеисты — только с 10 лет. Я каждое лето ездил с пловцами на сборы, пока в 11 или 12 лет прекратил заниматься плаванием — тяжело стало совмещать. У пловцов тренировки были каждый день, а у хоккеистов всего 2–3 раза в неделю, не как сейчас — по 3 тренировки в день у маленьких мальчиков.
Когда в хоккее тренировки стали каждый день, я, честно говоря, раздумывал, оставаться в плавании или идти в хоккей. Все-таки у меня на тот момент было больше друзей среди пловцов. Я учился вместе с пловцами в школе ЦСКА, на сборы ездил с ними и думал: как же без друзей? Плавание нравилось, но и хоккей нравился тоже. Хоккей перетянул тем, что мне всегда нравилось забивать голы. Когда гол забиваешь, получаешь прилив позитивных эмоций, а в плавании все по-другому, более монотонная работа. И я выбрал хоккей.
Павел Буре в редакции газеты «Московский комсомолец». Фото: Наталья Мущинкина Фото: Наталья Мущинкина
— Вот так плавание потеряло второго Фелпса, зато мир приобрел хоккейного Пеле. Правда, что ты учился кататься на «фигурках»?
— На тот момент не было хоккейных коньков маленьких размеров, а у меня нога маленькая была. Поэтому многие ребята, как и я, начинали заниматься хоккеем на фигурных коньках.
— Ты пришел на знаменитый каток ЦСКА, когда там тренировались легендарные Третьяк, Михайлов, Петров, Харламов, Фетисов, Касатонов. Кого выбрал своим кумиром?
— Я пришел в хоккей в 77-м. Тогда же и Виктор Васильевич Тихонов пришел в ЦСКА главным тренером. Для меня сделали исключение — набирали семилетних мальчишек, а мне было всего 6 лет. Но я отобрался в команду. И всю школу играл с ребятами на год старше. Было сложно, год— это огромная разница. Конечно, тогда я уже знал, кто такие Третьяк, Фетисов, Михайлов, Петров и Харламов. В 1978 году они выиграли первый чемпионат мира с Виктором Тихоновым во главе сборной. И мы чествовали их как самые маленькие. Они выходили на лед, садились, а мы перед ними играли в хоккей. Это было огромное событие. Хотя я еще еле катался, но знал, кто сидит и смотрит на меня. Повезло, что я застал всех великих игроков того поколения.
— Ваша семья жила на Водном стадионе. А неподалеку, на Речном вокзале, жил маленький Саша Овечкин, которого сегодня весь мир знает как Александра Великого. И он, в 12 лет увидев твои фантастические 5 шайб в полуфинале Олимпиады 1998 года финнам, сказал: «Я хочу быть как Буре». Вы с ним это когда-нибудь обсуждали?
— Не помню, чтобы мы это обсуждали. Отец у меня занимался в ЦСКА, от которого тогда давали квартиры в новом микрорайоне Водный стадион. Мне было лет пять на тот момент. В этом районе много хоккеистов жило из ЦСКА. И Михайлов, и Фетисов рядом на Речном вокзале жили. Почему там давали? Потому что было близко ездить — ЦСКА находился у метро «Аэропорт». Хотя для меня в детстве это было совсем не близко — надо было сначала дойти до автобуса, проехать 4 остановки, а потом 3 остановки на метро.
— Мы вспомнили нашего друга, великого Вячеслава Фетисова. Знаешь ты или нет, но он твои 5 шайб финнам сравнил с «космическим» прыжком Боба Бимона на мексиканской Олимпиаде 1968 года. Понимаю, что тебя не раз об этом спрашивали, но все-таки наши читатели хотят услышать из первых уст: как ты вспоминаешь эту игру?
— Я больше вспоминаю, какая у нас была дружная команда. Я редко за такие команды выступал. Хотя олимпийский турнир длился всего две недели, у нас все были единомышленники, начиная от тренеров и заканчивая ребятами, которые помогали коньки точить или делали массаж. Мне больше всего запомнилась та атмосфера. Обычно команда — это большой коллектив, в котором есть микроколлективы, кто-то старше, кто-то младше. В ЦСКА я попал в 16 лет. И до сих пор помню, как жил в одном номере с вратарем Леонидом Герасимовым. Я 71-го года рождения, а он — 50-го, мне в отцы годился. Естественно, разные интересы. А в Нагано в 1998-м, в первый день, я как капитан команды собрал всех ребят и сказал: «Олимпиада продлится всего 2 недели. Давайте сплотимся и, не отвлекаясь ни на что, попробуем сделать что-то хорошее».
* * *
— Виктор Васильевич Тихонов приходил смотреть, когда тебе было 14 или 15 лет. Коленки не дрожали, когда ты знал, что на тебя смотрит главный тренер ЦСКА и сборной?
— Уже тогда у нас «разведка» работала, и мы знали, когда он придет. А трибун там не было, только бортики. Даже не бортики, а перила. Ему и сидеть-то было негде. И когда мне было лет 14, «разведка» докладывала, что сегодня, может быть, придет Виктор Васильевич.
Тебе 14 лет, а тебя идет смотреть великий Тихонов. Но он находит время прийти посмотреть на какого-то четырнадцатилетнего мальчика. Дрожи не было, наоборот, ответственность и огромная мотивация. Помню, я забил 4 гола, и он начал хлопать. Я тогда подумал, что у меня будет шанс попасть в главную команду.
— Что для тебя было в 16 лет попасть в команду мастеров легендарного ЦСКА? Ты как-то рассказывал, что тренировался с шестой пятеркой, а там сплошь олимпийские чемпионы.
— Это была самая долгожданная цель. Позже все происходило гораздо быстрее: в 16 ты попадаешь в ЦСКА, в 18 — в сборную, после сборной — в НХЛ.
Когда мне было лет 8, я посчитал, что самое раннее смогу попасть в команду мастеров в 16 лет. И каждый год я себе говорил: осталось 5 лет, осталось 4 и так далее. Я рос в одних стенах с великими хоккеистами. Если разрешали, оставался на тренировку команды Тихонова посмотреть. Он не всегда разрешал, но у нас были места, откуда можно было смотреть, чтобы он не видел. И ты вот идешь к этой цели на протяжении 10 лет, делаешь все возможное, много тренируешься, во многом себе отказываешь. Целое десятилетие. И наконец, поступает самое долгожданное приглашение: приходи на тренировку ЦСКА.
Когда меня первый раз выпустили на лед вместе со всеми великими хоккеистами, и тренер Тихонов, которого по телевизору 10 лет видел, теперь стоит рядом, тебя тренирует, и ты часть этой команды — это было самое огромное удовольствие. Помню, когда все на льду встали, я спросил: «А где здесь играть? Здесь даже в пятой и шестой пятерке заслуженные мастера спорта играют». То есть вместо кого можно сюда попасть? На тот момент команда мастеров ЦСКА была сборной СССР.
— Тихонов, не умаляя достоинств легендарного Якушева, не любил «Спартак», поэтому говорил: «ЦСКА — это сборная плюс Мальцев».
— Потому что была такая система. Во-первых, обязательно надо было в армии служить. ЦСКА — армия. Ты мог пойти в 18 лет служить в армию и играть за ЦСКА и за сборную, если талантливый. Плюс была очень большая конкуренция среди мальчишек начиная с 13–14 лет по всему Советскому Союзу. Был такой знаменитый специалист по селекции Борис Моисеевич Шагас, правая рука Виктора Васильевича. В своем направлении уникальный человек. И он уже всех мальчишек лет с 12–13 знал по Советскому Союзу. Самых талантливых привозил в Москву. Того же Федорова и Могильного в 14 лет привозил. Конкуренция была сумасшедшая.
— Огромная заслуга Шагаса в селекции ЦСКА и сборной.
— Всех великих хоккеистов, которые не из ЦСКА, — нас, армейцев, были единицы, остальные, 95 процентов, приезжие, если не больше, — всех привел Шагас.
— Жалко, что Шагас так и остался в тени и о нем знал только узкий хоккейный круг.
— Другие времена были раньше. Не было такой селекционной службы, как сейчас. Наверное, нас, настоящих армейцев, кто в ЦСКА вырос, в то время всего пять или шесть человек было. А таких, кто начал заниматься в ЦСКА с шести лет и попал в команду мастеров, вообще, мне кажется, никого нет. Все приезжие, всех привез Шагас.
* * *
— В свое время я видел, как тренируются на предсезонке хоккеисты ЦСКА. Помню зал на Комсомольском, где ребята занимались со штангой, гантелями. Объясни, как ты в 16 лет выдерживал феноменальные нагрузки?
— Сказалось, наверное, что я с шести лет начал ездить на сборы с пловцами, а у них нагрузки больше, чем у хоккеистов. Поэтому пловцы и заканчивали выступать намного раньше. В 25–30 лет тело уже не могло такие нагрузки выдерживать. Начиная с семи или восьми лет мы бегали кроссы по 10 км. Когда я первый раз в десять лет поехал на сборы с хоккеистами, то услышал: «Ой, у нас тяжелая работа, мы бежим кросс три километра». А я уже два года десять километров бегал с пловцами и по два километра плавал, для меня это было очень легко. Ну и плюс Тихонов был мудрый тренер. Он не давал мне, шестнадцатилетнему, нагрузки, как старшим ребятам. Бегать давал, а про штангу говорил: «Так, тебе это не надо делать». Как умный и опытный человек, он понимал, что я не могу делать то же самое, что делал Касатонов, который на 12 лет меня старше. Ему 28, он огромный мужик, а я еще маленький. Тихонов все контролировал.
— Когда ты стал тренироваться с командой мастеров, наши легендарные друзья, Вячеслав Фетисов и Алексей Касатонов, могли очень жестко встретить на льду. Как все происходило? Они же понимали, что тебе 16 лет. Щадили или действовали так же, как с остальными?
— По-разному бывало. Мы были более-менее знакомы, я вырос в ЦСКА. Могли и пощадить. Но если обыграешь — это не нравилось, можно было и получить. Поэтому надо было не попадаться.
— Не было такого: «Молодой, ты в центр-то не лезь. Здесь будет жестко».
— Когда у нас были двусторонние тренировки, было сложнее играть, чем с другими командами. Там намного проще было. У нас была сборная. Шесть пятерок делили пополам, и получалось, что одна сборная против другой играет. Заруба шла серьезная, все по-настоящему, надо было попасть в состав. Заслуженные мастера сидели в запасе, никто никого не щадил. Но у меня всегда были с ними хорошие отношения. Никогда не было никакой дедовщины. Наоборот, старшие ребята поддерживали. Я попал в команду мастеров, когда еще в школу ходил. И я никогда не чувствовал ни унижения, ни дедовщины. Никто никогда не говорил: «Взял клюшки и понес». Могли попросить о помощи, но культурно всё. У меня к ним было огромное уважение.
* * *
— Прости за этот вопрос, но все-таки жалко, что твой брат Валерий не прошел этот отрезок жизни в ЦСКА, при всех его гигантских хоккейных достижениях. Ты мне когда-то говорил, что Виктор Васильевич Тихонов однажды сказал, что Валера еще талантливее Паши.
— Я слышал, что это было его мнение. У каждого своя судьба. Конечно, брат очень многого добился в НХЛ. У нас с ним даже есть совместный рекорд.
— Братья Буре за один сезон забросили, по-моему, 93 шайбы. Это рекорд не на столетие, это вечный рекорд.
— Все рекорды бьются, это нормально.
— Этот братский рекорд вряд ли будет побит.
— Как будет, так и будет. Валера играл несколько раз на Матче всех звезд НХЛ, был лидером своей команды. У него две олимпийские медали среди профессионалов, я подчеркиваю. Потому что есть медали среди любителей, а есть среди профессионалов — кто знает, тот понимает разницу.
— В своем первом матче с рижским «Динамо» в 16 лет ты вышел на лед под десятым номером. Ты сам захотел этот номер? Или Виктор Васильевич тебе дал номер, который ты потом сделал легендарным?
— Такой привилегии на тот момент у нас не было. Виктор Васильевич был верховный главнокомандующий. Решал все: где ты будешь жить, на какой машине ты будешь ездить, где ты будешь спать, какой у тебя будет номер. Я, кстати, помню, что та первая игра, к которой я шел десять лет, получилась очень удачной. Первый раз дотронулся до шайбы и сразу забил гол.
— Вопрос с языка снял: ты первым касанием забил. Это что, исторический момент или везение?
— Я думаю, конечно, везение, потому что я особо ничего не делал. Так сложились обстоятельства: я вышел, игра была в нашей зоне, я опекал своего защитника, потом шайбу выкинули из нашей зоны. Михаил Васильев играл справа, а я слева. Мы вышли два в одного. Он шайбу протащил и мне отдал пас на пустые ворота. Я просто подъехал и забил, и все. Представь, ты идешь к этой цели десять лет — и тут первый раз вышел, один раз дотронулся и первым же броском забил. Вроде бы все легко. Но на самом деле было очень нелегко.
После первого периода мы проигрывали. В то время тренеры в основном ходили в спортивных костюмах, а Виктор Васильевич, на которого я десять лет смотрел по телевизору, всегда в пиджаке с галстуком. В телевизоре он был стильный, спокойный, никого не ругал. Но когда он зашел в раздевалку после первого периода, я услышал и увидел такое, за что дали бы 15 суток, если бы это на улице произошло. И я тогда подумал: если он вот так разговаривает с первой и второй пятеркой, что же будет со мной, если я ошибку сделаю? И меня затрясло...
— А как получилось, что ты не поехал на Кубок Канады в 1991 году? У тебя уже был и чемпионат мира «золотой» в Швейцарии в 1990-м. А в 1991-м на чемпионате мира в Финляндии, к сожалению, была только «бронза».
— Мы там стали чемпионами Европы.
— Ты по всем канонам должен был ехать на Кубок Канады.
— Не просто должен был ехать — я играл в первой пятерке сборной СССР. Это был 91-й год. В ЦСКА начали подписывать профессиональные контракты. Я не хотел надолго подписывать контракт, так как знал, что поеду играть в НХЛ. Мы не договорились по бизнесу, если так можно сказать. Я сказал, что как законопослушный гражданин должен был отслужить в армии с 18 до 20 лет, что и сделал. А дальше буду решать сам. И мы просто не договорились с руководством сборной, с руководством ЦСКА. Мне сказали: или подписывай контракт с ЦСКА, или ты не будешь в сборной играть. Я говорю: ну, значит, не буду в сборной играть. Это было только начало становления профессиональных отношений в нашем хоккее.
* * *
— Почему-то ты в НХЛ на какой-то период поменял свой фирменный, знаменитый всему миру номер 10 на 96?
— Так сложились обстоятельства. Потому что другие номера были как бы для бизнеса, так можно сказать. НХЛ — это огромный бизнес, огромная финансовая машина. И руководство клуба попросило придумать что-то на время.
— Как ты справлялся с ситуациями, когда случались безголевые серии?
— Для меня стало хорошим уроком, когда в сезоне 1993/1994 годов за «Ванкувер» в НХЛ я забил 60 голов. Заканчивался чемпионат, у меня там уже было 58 или 59 голов. Вся пресса пишет, что самый лучший — Барри Робертс, потому что он больше всех забил. Хочешь не хочешь, это объективно. В итоге я забиваю 60 голов, ну и становлюсь самым лучшим игроком. Начинается плей-офф, 2 или 3 игры я не могу забить — это буквально 5 дней. И я из самого лучшего игрока за 5 дней превращаюсь в самого плохого. Пресса пишет: «Он играть не умеет, он ничего не может сделать». Я говорю: «Так вы же писали 5 дней назад, что я самый лучший, а теперь я самый плохой?» Заканчивается плей-офф, и я забиваю в нем 16 голов. И опять становлюсь самым лучшим. В тот момент, а мне было тогда, наверное, 23 года, и это был самый большой урок для всей моей жизни — как все может очень резко перевернуться. То ты самый великий, а через 5 дней ты самый плохой. А через 10 дней опять самый великий. Нужно знать себе цену — не превозносить себя, но и не принижать. Ты должен знать свое место в жизни, знать, кто ты такой.
— 1 января 2000 года, когда весь мир отмечал Миллениум, ты, играя за «Флориду», забросил четыре шайбы в ворота «Тампы» и твоя команда победила 7:5. Тогда Дедушка Мороз помог?
— Честно говоря, ту игру я плохо помню. Когда я играл, то никакие праздники почти не отмечал: ни Миллениум, ни Новый год, ни день рождения. Я отмечал все подряд, когда приезжал в Москву, потому что это был отпуск. А когда я работал, то все дни, и Новый год, и Миллениум, были просто обычными днями. И после той игры я пошел спать во сколько положено. Как профессионал, я жил спортивной жизнью и готовился уже к следующему матчу.
Между Советским Союзом и НХЛ была огромная разница. Если в ЦСКА и сборной каждый день проверяли, вечером, днем и утром, что ты делаешь, как ты ешь, то там ты предоставлен себе. Когда я играл, то знал, что у меня есть работа, а все праздники будут летом, в Москве, в отпуске.
— А ты быстро к этому адаптировался? Здесь постоянный контроль, каждый шаг под микроскопом, вы 300 дней жили на сборах. Ты быстро понял, что там не только свобода, но и ответственность?
— Так сложилось, что мне не пришлось адаптироваться, потому что с детства сам себя контролировал. У меня было много ответственности: брата Валеру сначала в детский сад отвести, потом поехать в школу, потом тренировка, потом забрать брата из детского сада.
Даже играя в ЦСКА, когда тренировок вечером не было, я сам тренировался, потому что знал, что надо пробежаться или со штангой поработать. То есть как было в ЦСКА, так и в НХЛ я продолжал все делать, ничего не поменялось для меня.
— Свои матчи, важные заброшенные шайбы сегодня иногда смотришь?
— Никогда. Я живу сегодняшним днем. Хоккей, конечно, был важной частью моей жизни, но помимо него у меня были и друзья, и другие интересы в жизни. Хоккей — любимая моя была работа, но это работа. Помимо хоккея еще жизнь существует, и я себя к этому готовил. Раньше не играли очень долго, до 35 или 40 лет, это вообще было нереально. Заканчивали где-то к 30–32 годам. У меня отец был спортсменом, пловцом, он тоже рано плавать закончил. И вот тебе 30 лет, и что делать? Поэтому я занимался образованием и готовился к тому, что после 30 лет жизнь еще будет длинная.
«Московский комсомолец» от всего сердца поздравляет своего давнего и доброго друга Павла Буре с юбилеем и желает великой «Русской Ракете» здоровья, благополучия и новых побед!
Записал Сергей АЛЕКСЕЕВ.
Вторую часть интервью с легендарным Павлом Буре читайте в завтрашнем номере «МК».
