loader
Срочные новости раздела
«Несправедливость? Я все говорю со сцены»: жизненные принципы Сергея Степанченко

«Несправедливость? Я все говорю со сцены»: жизненные принципы Сергея Степанченко

«Я могу таких подзатыльников себе надавать, каких ни один зритель, ни один критик мне не надает»

Он такой органичный на сцене, всегда заполняет то пространство, где находится. И такой уютный в жизни, надежный. Мне так кажется… И говорить с ним можно бесконечно. Но вот открытый ли? А это важно? Только когда Сергей Степанченко начинает говорить об ушедших своих друзьях, великих партнерах, он так искренен и пронзителен, как мало кто. 18 июня замечательному ленкомовскому артисту исполняется 60 лет.

«Могучая труппа, просто великолепная»

— Сергей, как бы вы охарактеризовали театр, в котором имеете честь служить уже больше тридцати лет? В трех словах.

— Живой и динамично развивающийся.

— Очень лестная оценка. И у вас нет никакого пессимизма? А ведь говорят, что театр живет по-настоящему лет 10–12, не больше, а потом надо разбегаться, все менять и обновляться.

— Не вижу я разбежавшихся театров пока еще, ни одного, все существуют.

— Ну не в прямом смысле. Мы же знаем: вот была Таганка, был пик ее популярности, а потом… Ведь так можно сказать почти о каждом театре. Когда вы пришли в «Ленком» в 85‑м, это был самый расцвет, пик, молодой Захаров, вся труппа — но дальше… У вас нет в душе ощущения, что пришел застой, ступор?

— У меня лично нет, абсолютно. Как на духу. Ни одного признака, чтобы я почувствовал: вот тут уже распад начинается, — я, ей-богу, этого не вижу. Могучая труппа, просто великолепная, не на одно завоевание театральных высот еще способная. У нас замечательный художественный руководитель.

— Это даже не обсуждается.

— Тогда что? Продукт, который производит театр, — он прекрасен, на мой взгляд, и востребован. Тогда в чем у вас есть тревога за театр? У меня такой тревоги нет.

— То есть мой подтекст вы не хотите считывать? Вы говорите: могучая труппа. Ну это ваше мнение.

— Да, мое, вы же меня спрашиваете. Я считаю, что театру жить и жить, и слава богу, что он еще жив и производит те спектакли, которые любимы зрителем. Это как обсуждать родного человека: а чего ты не бросишь его, давай помоложе кого-нибудь возьми. Ну как это! Да нет, нельзя такие вещи делать. Если уже взялись за руки, так надо идти, пока идется.

— Я примерно так же отвечаю, когда меня спрашивают про «МК».

— Правильно делаете!

— Но тем не менее скажите, пожалуйста, вы как театр не превращаетесь в театр, извините, государственный?

— На самом деле я не вижу никакой угрозы в слове «государственный». Если театр отстаивает какие-то вещи, которые беспокоят государство, то, может быть, это и хорошо. Необязательно всегда идти поперек или в другую сторону и слыть фрондой такой.

— Но тогда, еще в брежневские годы, то, что себе позволяли Захаров, Шейнцис, Рыбников и вся труппа, это было так глубоко, это задевало такие важные, сущностные струны системы, страны, государства, общества... И во всех фильмах Захарова то же самое, в которых, к большому сожалению, вам не удалось сыграть.

— Не удалось, и я жалею об этом. Я про себя скажу: то, что было позволено мне, молодому совсем человеку, наверное, я уже не делаю сейчас. Это не значит, что я изменился или мои принципы другими стали.

— Помудрели?

— Может быть, помудрел. Это не означает, что я изменил себе и стал думать по-другому, жить по-другому. Да нет, все то же самое осталось.

— Стали осторожным?

— Нет, не осторожным. Знаете, я тут какие-то хроники нашел описания жизни царедворцев. Как же они там могли приложить друг друга, не оскорбляя нисколько, и человек даже не очень-то враз понимал, что он стал посмешищем! Они не только шаркали там каблучками, они могли так завуалированно, так тонко и изящно сделать человеку очень нехорошую славу. Ну можно было подойти и ударить перчаткой его по лицу, наверное, но можно было сказать слово… Иное слово ранит сильнее пистолета.

— Я помню театр немножко позже в силу возраста. Помню «Поминальную молитву» в 90‑м. И вас там помню, и Пельтцер помню, и Леонова, и Абдулова, и Ларионова… Это было что-то неописуемое! Там Леонов играл не еврейскую трагедию, а общечеловеческую, что еще важнее.

— Да, потом грузины приходили, говорили: это про нас спектакль; армяне говорили: это наша история.

«Все мои недовольства, они при мне»

— Да, безусловно. Но незаменимых людей нет, как говорил товарищ Сталин. Или есть?

— Боль от ухода каких-то дорогих людей остается всегда, безусловно. Другое дело, что театр как-то поправляется, как-то перестраивает свои ряды, пытается все равно на марше оставаться, а не свалиться. Это тоже правда. Но боль от ухода — безусловно… Чтобы кто-то был забыт, на моем веку такого ни разу не было. Никогда наш театр не был Иваном, не помнящим родства.

— Боль — это одно, все люди, все помнят. Но вот пустота… Ушел человек, и это не заполнить уже никем, не заменить. Ушел Леонов, ушла Пельтцер, ушли Абдулов, Янковский, Броневой, Караченцов, Шейнцис…

— Я не понимаю, это какая-то метафизика.

— Метафизика в театре имеет значение.

— Я не знаю, что такое пустое место, не пустое. Это все-таки где-то в сердце, там.

— Некоторые ваши коллеги довольно политически активны. Но от вас я ничего подобного не слышал. Не думаю, что вам все нравится, когда вы выходите за ворота театра.

— Да мне бы с собой разобраться. Все мои недовольства, они при мне. Я не думаю, что чем-то отличаюсь от других людей, которым жара вот нынешняя не нравится или еще что-нибудь. Найти повод для недовольства легко и просто. Я не думаю, будет ли когда-нибудь существовать идеальное общество, когда люди скажут: ну вот с сегодняшнего дня мы всем довольны.

— Но вокруг много несправедливости. Или вы считаете, что ваше место борьбы — это только сцена?

— Да. Всё, что мне нужно сказать, я говорю со сцены.

«Мы пока по-человечески чуть лучше»

— Вы пришли в «Ленком» в 85‑м, в начале перестройки. Можете назвать самое любимое для вас время? Для меня это та самая перестройка и есть, когда еще великая страна была и уже появилась свобода. А у вас?

— Никогда не думал об этом. В те времена, времена былые, я был моложе, родители были живы — это было хорошее время. Потом приходили другие времена… Чтобы сказать, что сейчас плохо, а там хорошо, я не возьмусь. Тогда мне надо с вами сесть на неделю, поставив бутылку водки, и потихоньку, ниточка за ниточкой, вытягивать и, может, самому разобраться в этом. Но я стараюсь во всем найти позитив. Конечно, я вижу, какой сложной жизнью страна сейчас живет, но это как капремонт делать в квартире, не выезжая из нее. Рабочие кругом, пыль, стен нет, пола нет, дует… У нас на Большой Грузинской несколько недель нельзя было проехать, чего-то ладят. Сейчас едешь — прекрасно отремонтированные улицы, великолепные!

— И спасибо товарищу Собянину…

— Видите, вы опять «спасибо кому-то». Нужно было просто переждать эти четыре недели неудобства, когда люди все проклинали… И в адрес тех персон, о которых вы говорите, проклятия летели. Сейчас едешь — замечательно. И тех, кого недавно ругали, — теперь благодарят.

— Надо не торопиться с выводами?

— Абсолютно точно. Нам нужно, видимо, научиться ждать. Мне нравится, как я живу с людьми, как люди живут со мной. И попробуйте меня в этом разубедить.

— Для этого мне тоже будет нужна бутылка водки… С Александром Абдуловым вы снялись не в одном фильме. Вы дружили? Глядя на экран, кажется, что это так, но ведь хорошие артисты могут еще это сыграть.

— Знаете, наверное, у Александра Гавриловича, что вполне естественно, были друзья и поближе, чем я. Я в этом уверен даже. Но если нам нужно было встречаться, мы встречались, не нужно — не встречались. В любую творческую затею я был зван Сашей, в любую. Сколько у него было театральных постановок, он всегда приглашал меня и считал, что мы вместе с ним можем сделать что-то интересное. Я с огромной радостью шел вместе с ним, нисколько не подвергая сомнению, нужно мне это делать, не нужно. Я знал, что нужно. И никогда ничего неприличного Александр Гаврилович не предлагал ни в творчестве, ни в жизни. Более того, он был человеком такой широты и такой масштабности, всегда был готов и на бытовом уровне очень помочь, вплоть до героических вещей каких-то, о которых, может, и не надо говорить. Он всегда был в этом отношении человеком очень щедрым. И когда материальных вещей каких-то касалось, и когда касалось стенаний моих актерских. Когда я думал: ну все, ничего не получится, — нужно было несколько дней уделить мне и сидеть, переубеждать и доказывать обратное, что я заблуждаюсь, что я не прав, и, как правило, он почти всегда оказывался правым. Я считаю, что мы с ним дружили, потому что дружба от поступков зависит. А то, что Сашу любило огромное количество людей и, наверное, тоже считало его своим другом, — это так. И это справедливо, это действительно соответствует истине.

— Еще Абдулов любил стариков, известно, как он относился к Пельтцер, например, к Леонову. Есть такое понятие — мхатовские старики, а у вас ленкомовские старики. Вспомните о них, пожалуйста.

— Да, много было замечательных актеров. И не только актеров, театр состоит из большого количества подразделений. У нас были уникальные люди, такие как Василий Калинович Шкиль, заведующий музыкальной частью. Он стоял у истоков, прошел все периоды: и фронтовые, и всякие прочие. Конечно, его рассказы были бесценны… Это люди легендарные, люди, которых народ любил просто боготворил. И Татьяна Ивановна Пельтцер, и Евгений Павлович Леонов, и Всеволод Ларионов, Скоробогатов, Вера Марковна Орлова, Фадеева… А тот же Олег Шейнцис…

— А Леонов был закрытый человек?

— Ну Евгений Павлович, конечно, не был балагуром. Он был не то что закрытым, но очень собранным человеком. Постоянно с этим сценарием, постоянно готовится, читает свою роль. То есть он всегда был сосредоточен, и я ни разу не видел, чтобы сидела компания, дико смеялась, а в центре был Евгений Павлович и какой-то очень лихой анекдот завернул.

— Да, и Райкин, и Жванецкий, и Андрей Миронов никогда на себя одеяло не тянули.

— Евгений Павлович — трагикомический актер. Для меня это самый высший пилотаж. Комедия и трагедия так рядышком находятся где-то. У Евгения Павловича было много иронии хорошей и самоиронии. Он всегда с огромной любовью относился к своей семье. Он безумно любил Андрюшу, любил Ванду, жену свою. Он, конечно же, в этом отношении был примером для многих, и для меня в том числе.

…А Леонид Сергеевич Броневой! Когда у него было хорошее настроение, он мог угостить сигареткой, посадить с собой рядом и что-то такое заповедное, тонкое из личной жизни рассказать. Это было так потрясающе, так щемяще, так трогательно!

— Но он мог быть и мизантропом.

— Ну как любой артист. Разные настроения, разные периоды жизни бывают. Но он же не должен всем ходить улыбаться, и не надо этого делать. Он такой мастер большой был, что имел право иногда оказаться наедине с собой, не посвящая особо других в свое состояние.

«Слушай, старый, вот это в «Поминальной молитве» ты играешь?»

— Я вспоминаю «Неудачу Пуаро» Сергея Урсуляка, это такой стильный фильм, и вы там великолепны. Хочется ведь играть у таких режиссеров?

— Хочется. Вот сейчас опять будет Сережа снимать замечательное произведение, может быть, поработаем вместе с ним. Жизнь идет своим чередом. Не надо грызть себя, самоедством заниматься, что я люблю очень. Я могу себе таких подзатыльников надавать, каких ни один зритель, ни один критик мне не надает.

— А вот Михалков вас пригласил в «Утомленные солнцем‑2». Вы гордитесь собой?

— Конечно. Когда большой мастер показывает, что он без тебя не может обойтись в своей картине, каждый актер, наверное, на моем месте думает так же. Никита Сергеевич всегда находит самые правильные слова, самые хорошие, очень сильно повышающие самооценку артиста, так же как и Сережа Урсуляк, кстати. Я, когда сыграл спектакль «Поминальная молитва», только-только премьера состоялась, приехал в Клин на фестиваль, и там был Никита Сергеевич. Мы оказались в одной компании, и он мне: «Слушай, старый, в «Поминальный молитве» ты играл? Ой, как здорово!» И еще какие-то хорошие слова. «А что с кинематографом?» — он спрашивает. «Пока вроде ничего». — «Начнешь у меня», — сказал Михалков. Это было в 1990 году. И вот сбылось, хотя столько лет прошло! Все-таки я верю, что для каждого из нас где-то там уже написан свой сценарий, и чему положено случиться, такому весомому и значимому, вот оно точно случится. Но бывает, что ты правильно отказываешься: тебе предлагают роль, а ты понимаешь, что нельзя. Особенно при тех обстоятельствах, которые происходят у нас в обществе.

— Полицая, что ли, сыграть?

— Ну наподобие, только более современного. Военного, к примеру, продажного. Мать приезжает искать тело сына, а он просит услуг за это, за то, что поможет. Ну как такое сыграть? Я и говорю: ребятки, я этого делать не буду. И не хочется.

— Но вы же артист! Или считаете, что этой ролью разрушаете ткань государства?

— Нет, просто потом перед людьми неудобно будет. Как говорила одна наша великая актриса: «Деньги закончатся, а стыд останется».

— Стыд останется от плохой, неталантливой роли. Если бы Броневой отказался играть Мюллера в «Семнадцати мгновениях», вы представляете, что бы это было?

— Но когда человек обижает мать погибшего солдата, и это буду я, — у меня рука не поднялась. Вот именно в этой ситуации. И считаю, что я правильно поступил. Если бы я это сделал, я потом стыдился бы, и мне было очень неловко. У меня есть кое-что в жизни, в чем я лучше бы не участвовал.

Источник: www.mk.ru

Последние записи - Культура

самые читаемые новости

#Культура

Новый худрук Владимир Машков: «Если театр мы развалим, то остановка Олега Павловича останется»«Табакерка» открывает свой 33-й сезон. По случаю сбора все на улице в ожидании нового худрука. Худрук
подробнее...

Самые яркие звезды российской эстрады выступят на церемонии «Звуковой дорожки»Григорий Лепс и Валерий Леонтьев, «Ночные снайперы» и Леонид Агутин, Альбина Джанабаева, Ольга Бузова и другие звезды
подробнее...

Что связывает «Сталкер» с хип-хопом, а ретро с современной музыкойКомпозитор, певец, аранжировщик и экс-клавишник «Машины времени» Андрей Державин отмечает 20 сентября 55-летие. В 2017-м он решил
подробнее...

Публике покажут "Парижские вечера"Париж, как известно, город любви, и проявления ее не знают границ. Как польская аристократка Елена Миончинская (в замужестве баронесса Эттинген) стала центром
подробнее...

«Золотой лев» достался картине «Рим» Альфонсо Куарона, снявшего кино о мексиканском детстве75-й Венецианский кинофестиваль завершился победой фильма «Рим» Альфонсо Куарона, которому сразу после
подробнее...

В фильме «Аутло» актеру Сергею Епишеву пришлось походить на каблукахМолодой режиссер Ксения Ратушная завершила съемки фильма «Аутло», который позиционируется как независимая ЛГБТ-драма. В мире
подробнее...

Заслуженной артистке было 70 летСоветская и российская актриса театра и кино, ведущая актриса Московского ТЮЗа, заслуженная артистка РФ Наталья Корчагина скончалась в возрасте 70 лет.В театре
подробнее...

Последние фото актер заставили понервничать его поклонников49-летний заслуженный артист России Александр Семчев, самый известный толстяк нашего кино и театра, испугал своих поклонников последними
подробнее...

Единственный российский фильм показали в ВенецииВ программе «Горизонты» 75-го Венецианского кинофестиваля состоялась премьера единственного в этом году российского фильма-участника «Человек, который
подробнее...