С Лемми мы много общались, и каждый раз это были невероятные встречи и совершенно особенные истории. С ним вообще невозможно было «познакомиться официально». Он не терпел церемоний. Все разговоры начинались, будто между делом — за кулисами, в баре, в закулисном коридоре фестиваля. Не с вопроса «Кто ты?», а с простого «Что слушаешь?». И если ответ был честным, разговор продолжался.
Помню, как однажды мы разговорились о бас-гитаре. Я сказал, что у него бас звучит так, будто это ритм-гитара, умноженная на десять. Лемми усмехнулся и, затянувшись сигаретой, небрежно бросил: «Я просто играю слишком громко, а то меня не услышат». «А если попросят потише?» — включив иронию (ее очень любят англичане), спросил я. «Значит, это не мой концерт», — ответил он вполне серьезно, как о чем-то само собой разумеющемся.
В этом был весь Лемми. Никакой философии вслух, никаких манифестов. Всё — в действии. Пресса и критики часто записывали его в «слишком»: слишком жесткий, слишком прямой, слишком громкий. Но именно это «слишком» и сделало его точкой опоры для нескольких поколений музыкантов. Он не изображал бунт — он так жил, без оглядки.
Была однажды при мне еще одна сцена. Кто-то из молодых музыкантов на фестивале, нервничая, спросил у Лемми совета перед выходом на сцену. Лемми посмотрел на него внимательно и сказал: «Если ты сомневаешься, значит, тебе не все равно. А это уже неплохо. Просто выйди и сыграй так, как будто тебя завтра не существует». Ни больше ни меньше, без мотивационных речей. Но тот парень потом действительно играл как в последний раз, и это было слышно.
За внешней грубостью у Лемми скрывалась еще и редкая внутренняя дисциплина. Он знал историю музыки, уважал блюз, рок-н-ролл, корни. Он мог спокойно говорить о Литтл Ричарде или Хоулин Вулфе, а через минуту выдать рифф, от которого дрожали стены. Ирония, интеллект и абсолютная верность себе — достаточно редкое сочетание.
Прошло десять лет, как Лемми нет. И при этом ощущение такое, будто он никуда не уходил. Он остался в каждом честном «перегрузе», в каждом музыканте, который выбирает правду вместо удобства, и в каждом слушателе, который не ищет компромиссов в музыке.
А 80 лет со дня рождения — без юбилейного глянца. Потому что Лемми не любил украшений. Он однажды сказал: «Born to lose, live to win»/«Рождены проигрывать, живем — побеждать». В этой фразе, пожалуй, заключено самое точное определение его жизни, которое звучит дольше любой ноты.
