Она сценарий, достойный Голливуда. Но не про Золушку, что из трудолюбивой замарашки стала принцессой. Цепь бесконечных поворотов судьбы, постоянные открытия самого себя и людей, мир населяющих, стали бы основой этого сценария. С Золушкой его роднило разве что бедное детство в селе Преснегорьевка где-то в Казахстане.
Но талант, как известно, понятие не географическое: Шукшин — деревенский парень с Алтая, Коляда — из Казахстана, Астафьев, Вампилов — тоже не городские люди. Эта непростая, от самых корней прививка, полученная в детстве, помогала им увидеть и понять жизнь такой, какой она есть и потом рассказать о ней в своих произведениях. Честно, страшно, прекрасно. Со светом то появляющимся, то исчезающим во мраке бытия. Коляда в этом достойном ряду.
Все грани его таланта, какую ни возьми, — отдельная история, о каждой можно написать монографию. Откуда у паренька, знавшего убогую жизнь советской деревни, взялась тяга к театру? Спасибо отцу, не стал отговаривать и ломать через колено, а отвез сына в Свердловск (Екатеринбург) поступать в театральный, где спустя годы сын сам откроет отделение «Драматургия». Но до этого момента много воды утечет и много чего в его жизни произойдет.
Закончит институт, будет принят в театр драмы артистом, откуда его попросят, потому что… А он этого никогда и не скрывал — пил, как пили многие артисты, и без разницы — в провинции или в столице. И допился, когда однажды поздней осенью упал и заснул прямо на улице. А мог бы замерзнуть, умереть от воспаления легких, но судьбе было угодно, чтобы этот парень, так непутево начавший свою актерскую карьеру, стал значимой фигурой в мире театра, а также в жизни очень многих людей.
Отслужил армию, поступил на заочку в Литинститут в Москве, работал в многотиражке, где были напечатаны его первые рассказы. Потом пьесы, первой печать увидела пьеса «Игра в фанты». Так страна узнала нового драматурга — Николая Коляду, самобытный почерк которого ни с кем было не спутать. В пьесах его все то же — наша российская жизнь, наши люди. Вроде бы те, каких мы знаем, потому что всегда рядом — обыкновенные: грубые, чудаковатые, нахальные и ранимые, неудачники, смешные в своих проявлениях. Вроде как все, и в то же время не как все.
В его пьесах билось время — непонятные 90-е, опасные, и мерзкие, и счастливые — все это сходилось в его героях, в их судьбах. Частное, маленькое несчастье или счастье — да просто случай — у Коляды всегда приобретало объем, заставляло задуматься: что не так в моей жизни и жизни страны?
А потом он понял, что лучше всех произведения Коляды может ставить только Коляда-режиссер, которому в помощь стал Коляда-актер. Зная актерскую природу, ему проще было объяснить актерам, чего он хочет от них — играть не играя. Да он сам так существовал на сцене, и рядом с ним нельзя было сфальшивить — слух имел абсолютный. Вот чего никогда не было у Коляды — вранья и фальши. В какой бы ипостаси он ни выступал.
Правда была во всем: в строчках, в игре, в режиссуре. Правда не настырная, типа, сейчас выведу всех на чистую воду или скажу в глаза, не борьба за нее, а в передаче ее сложного устройства. И как раз эту сложность Николай умел передать просто. Не забуду, как однажды мы шли по улице, и Коля вдруг остановился около небольшой лужи, где плавали одинокий окурок, радужное пятно от бензина и пара пожухлых листьев. Вода в луже была мутной, противной, а он сказал: «Посмотри, Маринка, как красиво». «Коль, ты с ума сошел?» — спросила я, думая, что он пошутил. Какие шутки? Он в грязи мог рассмотреть красоту, особенно там, где она для других и не предполагалась — в луже, в отношениях людей, отчаянно выяснявших отношения, да еще публично, да еще некрасиво. А он их слышал, понимал и жалел. А жалость, которая искренняя и от сердца, дает совсем другой ракурс на жизнь человеческую…
Поэтому пьесы Коляды, героями которых становились самые обыкновенные люди или люди, что называется, со дна, были понятны не только в России, но и в странах с совершенно другой ментальностью. До 2022 года, после которого жизнь и мир круто изменились, а русская культура попала под санкции, театру Николая Коляды рукоплескали Варшава, Берлин, Париж. Что там могли понимать про какой-то хор пенсионеров из российской глубинки, о котором он рассказал в пьесе «Баба Шанель»? Казалось бы, никаких точек соприкосновения, а тем не менее — «браво Коляда-театру!».
Его частный театр, родившийся в начале 2000-х, сразу занял прочное место на театральной карте страны, хотя стал частным и жил не на государственные деньги, а на свои. Маленький, располагавшийся сначала в кинотеатре Екатеринбурга, потом на первом этаже жилого дома по проспекту Ленина. Такого театра, за который ему пришлось побороться, в стране точно не найти — так он поражал воображение с самого порога. Зритель, который имел представление о театре как о культурном заведении, поначалу не мог понять, куда же он попал — в экзотический сад или в лавку старьевщика?
Здесь много растений, и предметов, и предметиков. Кажется, что каждый сантиметр здесь занимают старые вещи: какие-то бюстики, безделушки, китчевые картинки, одежда, давно вышедшая из моды. Да чего там только нет — в общем, всего много-много, что, кстати, несли Коляде в театр местные жители. А он брал и хранил — не вещь, а энергию и историю, которая пряталась в той или иной вещице. И хранил не на складе, а на стенах, полках, полочках, прилавках.
Ну, а после такого предметного шока человек попадал в зал, маленький, тесный, но где ему представляли большие полотна. Полотна по Шекспиру, Чехову, Уильямсу, Гоголю, Толстому и, конечно, самому Коляде. Малая форма непонятно каким образом становилась большой.
Произведения классиков имели непривычный, не театральный вид. Бедный, созданный из всего, что у режиссера оказывалось под рукой. Или что покупал на рынке за три копейки. Например, пластиковые молочно-бледного цвета стаканчики, повешенные на сухие ветки, становились «Вишневым садом», корыто, бабушкино, допотопного вида — убежищем Лира-изгнанника. Королевы были в легинсах и дешевых блестках, а все верили, что она из благородных. Условность в театре Коляды не имела степени — была абсолютной. И условность эта существовала в стихии музыкальной, фольклорной. Все куда-то лихо неслось, летело, как Русь-тройка, которая не дает ответа на вопрос: куда несется-то?
После начала СВО у Коляды вышел спектакль «Тарас Бульба», который он начал репетировать за несколько месяцев до событий. Николай мне рассказывал, что прежде чем взять это название, увидел сон: Галина Волчек, явившаяся ему во сне, благословила на постановку повести Гоголя. И это стало знаком, что о конфликте двух братских народов надо начинать говорить.
А Галину Волчек Николай боготворил и называл своей крестной матерью: это она первой в Москве поставила его пьесу «Мурлин Мурло» с Ниной Дорошиной и молодыми тогда Сергеем Гармашем и Еленой Яковлевой. Для Коляды это стало пропуском в московские театры, а потом и в другие российские, европейские.
Николай Коляда, Коля, Колян… Всегда толстовка и тюбетейка. Долговязый, с большими голубыми глазами. Трудоголик, обидчивый, матерщинник. Он — это Коляда-театр, фестиваль Коляда-play, журнал «Урал», где десять лет был главным редактором, отделение «Драматургия» в театральном институте. Он кот, который всегда гулял сам по себе, и котов как родственные души всегда пригревал — в театре и дома. Художник без эго (и микроскопического намека нет), но с сердцем, которое болело за других. Таким мы его запомним.
