Я еще — и горжусь этими счастливыми таймами — успел поиграть с Маслаченко в ветеранских матчах. В одном по-пижонски, не глядя, отбросил ему мяч пяткой: кем я в тот момент себя возомнил — Стрельцовым, что ли? Из-за моей спины выскочил нападающий и мимо Маслаченко забил практически в пустые ворота. В такие моменты вратари всего мира обычно эмоционально произносят слова, которые по телевизору потом запикивают.
Мой друг меня пощадил, лишь махнул рукой: «Иди и играй дальше!» Хотя словарный запас Владимира Никитовича дал бы фору многим профессорам филологии. В «Спартаке» в начале 60-х за неисчерпаемый юмор он получил прозвище Шура Балаганов по аналогии с персонажем бессмертного произведения Ильфа и Петрова.
■ ■ ■
Я — естественно, с его позволения — называл по-домашнему: Никитич. Мы часто оказывались вместе в зарубежных командировках и, разумеется, встречались на наших стадионах. Нередко звал в комментаторскую кабину, и я, надев запасные наушники, смотрел игру под аккомпанемент непередаваемых пассажей.
— Ну что ты спешишь, как голый в кровать! — восклицал он в микрофон, — распорядись мячом грамотно, — обращался к играющим на поле с самой верхотуры стадиона, не сомневаясь, что футболисты обязаны услышать. Или выдавал очередной афоризм, адресуя телезрителям: «Футбол можете не смотреть — верьте мне на слово». Мог с ностальгической грустью заметить: «Вратари давно уже не летают. А если и летают, то низко». С тонкой иронией оценивал футбольный эпизод: «Пас-то хороший, да поле кончилось». С золотой олимпийской победы СССР над Бразилией в Сеуле минуло почти сорок лет, а болельщики со стажем до сих пор вспоминают экспансивный возглас Маслаченко: «Ну, Савичев, убегай, забивай — Коля, я тебя умоляю!» Глядя на лежащего на газоне форварда «Шахтера», советовал: «Вставайте, Старухин, все девушки нашей страны вас уже пожалели». В интервью западным журналистам на вопрос: «Простите за нескромность, вообще вы богатый человек?» — «А как же, — отвечал Маслаченко, — у меня двести миллионов!» — «В швейцарских банках?» — ахали коллеги. «Я имею в виду число наших телезрителей!»
Маслаченко у микрофона — это не только бренд, но и гарантия того, что при самой невыразительной игре вам все равно было увлекательно, говоря футбольным языком, вы выходили один на один с ним. Никитич комментариями не просто добавлял интерес к происходящему, он даже дворовый матч мог сделать моноспектаклем Владимира Маслаченко. Такие вратари и комментаторы, как он, рождаются раз в сто лет.
■ ■ ■
Легенда «Спартака» и сборной СССР Владимир Маслаченко в 1962 году перед чемпионатом мира в Чили был конкурентом своему другу, великому Льву Яшину. И, как считали специалисты, свитер под первым номером, скорее всего, достался бы Маслаченко. Но в товарищеском матче в Коста-Рике, прыгнув в ноги нападающему, получил тяжелейшую травму. Правда, мне через много лет об этом рассказывал с юмором: «Этот парень коста-риканский перепутал мою светлую голову с мячом».
Но юмор — потом. А тогда, после перелома верхней челюсти, еще и с трещиной в височной кости, перенес шесть или семь сложнейших операций. После таких травм в футбол не возвращаются. Маслаченко сумел снова встать в ворота и продолжил блистательно играть в московском «Спартаке» и сборной СССР. И, как и до травмы, себя на поле не щадил.
И единственное, по-моему, чего не хватало Никитичу после футбольной жизни, — адреналина. Хотя, казалось бы, куража, в самом высоком смысле этого слова, с микрофоном в руках должно было быть в избытке: аудитория — вся страна. Но он летал, как когда-то по штрафной площадке, меняя водные лыжи на морских просторах — на горные, спускаясь с заснеженных вершин. В 90-х, незадолго до Нового года, подарил горнолыжные ботинки. Не поехать кататься с ним на горных лыжах с моей стороны было бы не по-товарищески, хотя, не скрою, определенные опасения у меня, новичка, конечно, были. Но 31 декабря полетели вместе с Никитичем, его женой Ольгой и их маленькой внучкой Юлей — ныне талантливой красавицей телеведущей — в Австрию.
Что делают два взрослых мужика 31-го в самолете? Правильно, провожают старый год. И Никитич в полете эмоционально расписывал прелести горнолыжных спусков. Помню, я спросил: «Вот ты так расписываешься в любви к горным лыжам, а не умаляешь ли тем самым достоинства футбола?» Ответ поразил: «Понимаешь, футбол простоват». Я едва не потерял дар речи. А Никитич продолжил: «Когда полетим обратно, вернемся к этой теме». На обратном пути я вынужден был признать: «Знаешь, Никитич, для меня футбол — религия. Но ты прав».
Горным лыжам он учил беспощадно. Часа два показывал на маленькой горке начальные элементы. Потом сказал: «Ладно, ты уже всё знаешь, поехали наверх».
Спускались по достаточно пологой трассе, остановились на развилке. Все горнолыжники ехали направо. Никитич задумался, около минуты размышлял: махнул рукой — налево. Позже выяснилось: за несколько дней до нашего приезда на склоне проходил чемпионат Европы. И профессионалы трассу раскатали до чистого льда. Глядя на мои кульбиты, Никитич заметил: «Из тебя получился бы хороший вратарь». «Ты уверен?» — спросил я, распластавшись на горе. «Классно падаешь!» — ответил он.
Когда спустились вниз, я от страха был мокрый как мышь. А Никитич, заботливо отстегнув мне лыжи, иронично поинтересовался: «Ну что, поборолся за житуху?» На следующий день страхи как рукой сняло — Никитич выбил разом сомнения и колебания.
Он и тренером поработал, причем на уровне национальных сборных — возглавлял команду Республики Чад, в совершенстве овладев французским языком, что, кстати, позволило ему однажды надо мной подшутить в Марселе. Накануне игры «Олимпик» — «Спартак» забрели в арабские кварталы, решив поздним вечером попробовать местную шаурму. И мой друг произнес несколько фраз, после которых неожиданно меня обступила толпа желающих взять автограф: поскольку я по-французски ни бельмеса, оставалось только растерянно расписываться на майках и бейсболках, не понимая, что происходит. А Никитич, довольный произведенным эффектом, скромно стоял в сторонке. Оказалось, он произнес: «Мой друг — футбольный комментатор, завтра его будут слушать сто миллионов человек».
Между прочим, на ту игру в Марселе я прилетел на пару дней раньше, чем он. И утром в холле отеля меня позвали к телефону. Помню, удивился: «Кто может звонить во Франции — президент Миттеран?» Но услышал на другом конце трубки голос Никитича: «Я из аэропорта — будь на месте». И привез «МК» с моим репортажем — газету купил на вылете в «Шереметьево», пошутив: «Я у тебя работаю почтальоном». Я заметил: «Никитич, в Москве почтальоны домой газету приносят обычно к вечеру, а в Марселе — в полдень».
■ ■ ■
Одна из самых памятных и удивительных историй — футбольный матч в начале 90-х между сборными правительства России и Москвы, когда диктор «Лужников» Валентин Валентинов, словно в Кремле, торжественно и благолепно объявил: «На матче присутствует президент Российской Федерации...» Ельцин, как и премьер Гайдар, отправился не в правительственную ложу, а в незатейливой спортивной экипировке вывел, как тренер, на поле команду тогдашних «отцов» демократии: Бурбулиса, Сосковца, Грачева... Я впервые увидел Ельцина так близко. Он с Гайдаром, как и мы с Никитичем, встали неподалеку у бровки.
Все обстояло по-домашнему, непринужденно. Охранник президента Коржаков со скучающим видом взирал на фотокорреспондентов, желающих взять у Ельцина автограф. Еще было далеко до путча 93-го года с расстрелом танками Белого дома, после которого подойти к Ельцину запросто можно было только на пушечный выстрел. Более сыгранная лужковская команда к перерыву вела 1:0. Было заметно, что мастер спорта, хоть и по волейболу, Ельцин раздосадован счетом, и по лицу тогдашнего президента чувствовалось — в голове зреет какая-то мысль. Несколько раз бросив взгляд в нашу с Никитичем сторону, он окликнул: «Володя Маслаченко — иди сюда». Вспомнив, как в былые времена дублеры носили за основным вратарем чемоданчик с амуницией, я нагло зашагал вслед за Никитичем:
— Володя, быстро переодевайся и вставай к нам в ворота, — распорядился Ельцин.
Но тут вмешался московский мэр, хотя даже в домашней футбольной обстановке никто не ожидал, что кто-то посмеет возразить президенту. Лужков тем не менее осмелился: «Борис Николаевич, Владимир ведь не член правительства России. Как он может играть? Подстава будет...» Ельцина реплика позабавила, он снисходительно глянул на Юрия Михайловича: «Почему подстава? Назначаю Маслаченко министром спорта! Президент я или нет?» Все дружно закивали, а Ельцин продолжил, обращаясь к Гайдару: «Егор Тимурович, пишите распоряжение!» Невесть откуда появились лист бумаги и ручка, но премьер решил уточнить: «Борис Николаевич, вообще-то у нас есть министр спорта», — показывая на стоявшего неподалеку побледневшего Мачугу, акробата по первой спортивной специальности. «Тогда первым заместителем министра», — легко согласился Ельцин, и на чьей-то услужливой спине Гайдар написал распоряжение председателя правительства.
Маслаченко на поле несколько раз спас ельцинскую команду, но счет они так и не сравняли, а затея с назначением на почти министерский пост в итоге ни к чему не привела. Никитич мудро понимал, что с микрофоном в руках для народа он гораздо ближе, чем многие власть предержащие.
■ ■ ■
Однажды мы с Павлом Гусевым оказались на краю света — на острове Бора-Бора на Таити и решили научиться кататься на водных лыжах. Но инструктор изъяснялся на невообразимом местном наречии, а его жестикуляция мало помогала, и всякий раз мы оказывались в воде. Тогда пришла в голову мысль: позвонили в Москву королю горных и водных лыж Маслаченко. И он на расстоянии двадцати часов полета скрупулезно объяснял технические элементы — на следующий день тренер-абориген не мог поверить своим глазам, глядя, как мы гоняем по океанскому заливу.
В начале нулевых у железного Маслаченко возникли проблемы с сердцем, и он отправился поправить здоровье в кардиологический санаторий Подлипки, что неподалеку от тренировочной базы в Тарасовке, где Никитич провел самые счастливые и знаменитые годы. Я уже рассказывал — мое детство на даче там и прошло, и еще мальчишкой помню летавшего на тренировках от штанги к штанге великого Маслаченко.
В Подлипках я его навещал и предложил: «Хватит диетической кухни, пошли на дачу, домашний обед ждет». За разговорами и не заметили, как наступил поздний вечер, и мой друг отправился обратно в санаторий. Как потом выяснилось, сторож дисциплинированно закрыл на ночь калитку. И Никитич, чтобы попасть на территорию, акробатически перелез через громадный забор с острыми наконечниками наверху — высотой метра два. Допускаю, что в те времена, когда Маслаченко блистал в «Лужниках» или на «Динамо», он бы этот забор просто перепрыгнул. Но человек-то восстанавливал сердце. Я его укорил: «Ну, развернулся бы и пошел ночевать к нам». А он с присущей ему деликатностью никого не хотел беспокоить.
Помню, как в 2004 году Никитич вернулся с чемпионата Европы из Португалии. Позвонил в редакцию, произнес традиционную фразу: «Я тебе кое-что привез, будь на месте». Приехал, подарил мяч, которым играли на европейском первенстве. И у меня хватило ума в кабинете резко бросить мяч: «Лови!» Он среагировал, мяч отрикошетив от рук, улетел в открытое окно с седьмого этажа — хорошо на голову никому не упал. Когда мы выскочили на улицу, никакого мяча и в помине не было. Вот так благодаря собственной глупости и детскому желанию проверить реакцию легендарного Маслаченко я остался без памятного мяча. А Никитич по привычке махнул рукой: «Иди и играй дальше».
Вообще, он умел приободрить. В самолете после горнолыжных каникул мы увидели мальчика лет тринадцати с забинтованной ногой — последствия неудачного спуска. Шли по проходу, папа и паренек, конечно, узнали Маслаченко. И Никитич сказал мальчишке важные слова: «Ничего, мы с тобой еще поиграем». И у того грусть как рукой сняло, глаза прямо засияли.
■ ■ ■
В свое время на даче я соорудил баньку, и мы частенько вели наши нескончаемые разговоры в парилке, которую Никитич обожал. Сам привез мне каменья для печи — редкой горной породы. Говорил: «Жар от них любой стресс снимает».
Только горечь от того, что Владимира Никитовича с нами нет, никаким волшебным паром исцелить невозможно. Но исходившее от Никитича тепло я чувствую до сих пор.
