— Михаил Львович, задам вам сначала наивный вопрос: можно ли считать Гумилева русским панафриканистом? Я имею в виду, интересовался ли он Африкой как лоскутным одеялом — или мечтал о континентальном единстве?
— Об африканском единстве Николай Степанович не грезил. Он был патриотом Российской империи, убежденным монархистом до конца своих дней. И сильно рисковал, когда выступал в конце 1920 года перед революционными матросами Балтфлота, декламируя стихотворение «Галла», навеянное посещением Африки:
Я склонился, он мне улыбнулся в ответ,
По плечу меня с лаской ударя,
Я бельгийский ему подарил пистолет
И портрет моего государя.
— Есть ли в дневниковых записях или иных текстах Гумилева высказывания о колониальном состоянии стран материка? Хотел ли колонизации Африки Россией? (Понятно, что была задача просвещать, но подчинять ли императорскому величеству?)
— В частично сохранившемся «Африканском дневнике» прямо говорится о настроении во время подготовки к экспедиции 1913 года, спонсируемой Музеем антропологии и этнографии Российской академии наук («Кунсткамерой»):
«У меня есть мечта, живучая при всей трудности ее выполнения. Пройти с юга на север Данакильскую пустыню, лежащую между Абиссинией и Красным морем, исследовать нижнее течение реки Гаваша, узнать рассеянные там неизвестные загадочные племена. Номинально они находятся под властью абиссинского правительства, фактически свободны. И так как все они принадлежат к одному племени данакилей, довольно способному, хотя очень свирепому, их можно объединить и, найдя выход к морю, цивилизовать или, по крайней мере, арабизировать. В семье народов прибавится еще один сочлен. А выход к морю есть. Это — Рагейта, маленький независимый султанат, к северу от Обока».
Как видим, представления весьма характерные для идеологии колониализма. Многим энтузиастам-путешественникам была свойственна склонность к романтизации колониальных захватов, когда на первый план выносится благородная цивилизаторская роль белого человека в отношении «отсталых народов». Ярчайшим выразителем таких умонастроений был Редьярд Киплинг.
— Но это некое «общее место» к началу века XX...
— Не обязательно. В Европе вызревали и другие настроения, озвученные, например, Джозефом Конрадом в повести «Сердце тьмы», где о благотворном влиянии европейцев на «дикарей» речи нет. Но молодой Гумилев в этом вопросе был близок к Киплингу.
Руководители музея, великолепные ученые и практики В.В.Радлов и Л.Я.Штернберг, кажется, объяснили Гумилеву, что к чему, призвав не «витать в эмпиреях», а сосредоточиться на конкретных целях по сбору коллекции. Тем более что к тому времени вопрос о российском присутствии на побережье Красного моря уже более десятилетия был решен однозначно: Россия в колонизации Эфиопии (Абиссинии, как ее тогда называли) не нуждалась. Тем более что колониальный раздел Африки в основном завершился к началу столетия.
Эфиопия оставалась на континенте единственным (если не считать Либерии, аффилированной с США) независимым от европейских держав государством, превратившимся при императоре Менелике в довольно сильную империю, которая расширялась за счет колонизации более слабых соседей.
— Как Николай Гумилев оценивал колонизаторскую политику государств Европы?
— Он ее не поддерживал, поскольку на внешнеполитическом поприще их интересы часто сталкивались с российскими.
В начале 1915 года Гумилев писал своему другу Михаилу Лозинскому из Польши с фронта:
«…Я буду говорить откровенно: в жизни пока у меня три заслуги — мои стихи, мои путешествия и эта война. Из них последнюю, которую я ценю меньше всего, с досадной настойчивостью муссирует все, что есть лучшего в Петербурге. Я не говорю о стихах, они не очень хорошие, и меня хвалят за них больше, чем я заслуживаю, мне досадно за Африку. Когда полтора года тому назад я вернулся из страны Галла, никто не имел терпенья выслушать мои впечатленья и приключенья до конца. А ведь, правда, все то, что я выдумал один и для себя одного, ржанье зебр ночью, переправы через крокодильи реки, ссоры и примирения с медведеобразными вождями посреди пустыни, величавый святой, никогда не видевший белых в своем африканском Ватикане — все это гораздо значительнее тех работ по ассенизации Европы, которыми сейчас заняты миллионы рядовых обывателей, и я в том числе».
— Итак, три главных дела. Первое — стихи....
— Гумилев увлекся стихосложением в раннем детстве. Его первое стихотворение появилось в газете «Тифлисский листок» (в Тифлисе — нынешнем Тбилиси — некоторое время жила семья Гумилева). Автору опубликованного произведения было всего 16 лет.
Учась в старших классах Николаевской Царскосельской гимназии, Гумилев активно участвовал в рукописном журнале «Горизонт», старался завести литературные знакомства и печататься там, где возможно. В октябре 1905 года на родительские средства частным образом отпечатаны триста экземпляров первого сборника «Путь конквистадоров».
Тогдашний литературный мэтр Валерий Брюсов поместил в символистском журнале «Весы» рецензию, в которой критиковал незрелые стихи, но при этом отмечал несомненную талантливость начинающего автора.
Не отличавшийся крепким здоровьем (родители называли часто хворавшего в детстве сына «опавшим листиком»), довольно неказистый внешне, неважно учившийся (дважды оставался в гимназии на второй год) юноша был горячим романтиком, страстно мечтавшем о путешествиях и подвигах:
Я конквистадор в панцире железном,
Я весело преследую звезду.
Я прохожу по пропастям и безднам
И отдыхаю в радостном саду.
Поэзия становится его судьбой. Дальше были еще несколько сборников стихов, прозаических и драматических произведений, почти все изданы на свои средства.
— До какого момента Африка была в творчестве Гумилева абстракцией — и когда возникла?
— Она появились во время пребывания во Франции, куда он с разрешения родителей и на их средства поехал поступать в университет. В Сорбонну Гумилев, кстати, так и не поступил, хотя прослушал несколько лекций. Вообще, с высшим образованием у него не получилось: по возвращении почти через два года домой поэт поступил в Петербургский университет на юридический факультет, потом перевелся на филологический, но и его не окончил.
Воочию Гумилев увидел вожделенный континент осенью 1908 года, когда побывал в Египте, Каире и Александрии. В последующие годы он трижды посетил Эфиопию.
В первую поездку (осенью 1909-го — зимой 1910-го) из Петербурга наш соотечественник добрался до французской колонии Джибути на берегу Таджурского залива, оттуда проследовал до Харара в глубине Африканского Рога. Далее ему ехать не разрешили, и он вернулся в Петербург. Вторая поездка (осенью 1910-го — весной 1911-го) была более насыщенной: удалось добраться (опять же через Джибути и Харар) до столицы Эфиопии Аддис-Абебы. Это был чистой воды туризм, желание повидать свет. Следует, однако, понимать, что в те времена самостоятельный туризм в Африку был предприятием почти что отчаянным: недели на пароходах с пересадками, мучительное путешествие по плохонькой железной дороге, протянутой от Джибути до городка Дыре-Дауа, далее сотни километров по бездорожью на мулах или пешком. Никакого комфорта, везде поборы чиновников, угроза быть ограбленным по пути. От путешественника, особенно с небольшими средствами, требовались выносливость и решимость.
— Но главной целью путешествий была Эфиопия? Почему?
— Для россиянина, стремящегося в Африку в начале прошлого века, самый вероятный путь пролегал как раз туда. В то время в сознании русского человека Африка была связана в основном с двумя событиями: победой эфиопов в войне против Италии в 1896-м и англо-бурской войной 1899–1902 годов. И в том, и в другом случае симпатии русского общества были на стороне защищавшихся народов (буров в случае Южной Африки). Самый юг Африки был практически недосягаем как из-за удаленности, так и по политическим причинам — там хозяйничали англичане. Другое дело — отстоявшая свою независимость Эфиопия. Она оставалась свободной, тогда как все вокруг было завоевано Англией, Италией и Францией. С конца 80-х годов XIX века связи России с Эфиопией стали стремительно развиваться и достигли наибольшей интенсивности в первые годы XX столетия. Были установлены дипломатические отношения, Россия имела в Аддис-Абебе посольство, единственное в Африке. После Русско-японской войны связи несколько ослабли, однако российское присутствие в Эфиопии по-прежнему чувствовалось.
Экспедиции Машкова, Елисеева, Леонтьева, Звягина, Гудзенко, Булатовича, Артамонова, Арнольди следовали одна за другой. На службе у эфиопского императора находились русские офицеры, работали приехавшие из России инженеры, занимались торговлей армянские и дагестанские коммерсанты с российским подданством...
Последнее, третье путешествие в Эфиопию Гумилев совершил по заданию Музея антропологии и этнографии. Оно заняло пять месяцев — с апреля по сентябрь 1913 года. На этот раз он сделал большой круг по довольно диким местам, углубившись далеко на юг от Харара. В этой экспедиции, целью которой был сбор этнографических материалов для «Кунсткамеры», его сопровождал девятнадцатилетний племянник Николай Леонидович Сверчков. С Колей-маленьким, как его называли в семье, они воспитывались вместе и были очень дружны. Ему посвящено вошедшее в сборник «Жемчуга» прелестное стихотворение «Маэстро»:
В красном фраке с галунами,
Надушенный, встал маэстро.
Он рассыпал перед нами
Звуки легкие оркестра.
Именно последнее путешествие подробно описано в «Африканском дневнике».
— Где хранится подлинник «Дневника»? «Африканской охоты»? Видели ли вы первоисточники, работали ли с ними?
— Известны две части «Африканского дневника». Оригинал одной части изначально хранился у сестры Гумилева Александры Сверчковой, потом у внебрачного сына Гумилева от Ольги Николаевны Высотской Ореста Николаевича Высотского. Гумилев обессмертил Ольгу Николаевну посвященным ей великолепным стихотворением «Ислам», открытку с которым он отправил ей из Константинополя по пути в Эфиопию:
В ночном кафе мы молча пили кьянти,
Когда вошел, спросивши шерри-бренди,
Высокий и седеющий эффенди,
Враг злейший христиан на всем Леванте…
В момент написания открытки она была беременна от него и осенью родила сына, о чем предпочла оставить Гумилева в неведении.
Другая часть дневника некогда была приобретена страстным почитателем творчества Гумилева В.В.Бронгулеевым у коллекционера-библиофила Виктора Данилевского. В 1987–1988 годах первые публикации в СССР этого произведения были сделаны по машинописным и ксерокопиям оригиналов. Бронгулеев позднее продал принадлежавшую ему реликвию коллекционеру М.Кудрявцеву. Где сейчас находятся подлинники обеих частей дневника, неизвестно, возможно, в частных руках. Мне работать с упомянутыми первоисточниками не приходилось.
— Что дал Черный континент Николаю Гумилеву?
— Африканские мотивы придали мощный импульс его творчеству. Множество стихотворных и прозаических произведений навеяны впечатлениями, полученными во время перечисленных нами путешествий.
И далее начинается следующая глава. Сразу после начала Первой мировой войны, движимый патриотическим порывом, Гумилев идет добровольцем в армию, хотя освобожден от действительной военной службы, не подлежит призыву. Однако он добился получения положительного медицинского свидетельства, в котором отмечено, что физических недостатков, кроме близорукости правого глаза и косоглазия, у него нет.
Поэт доблестно воевал, из рядовых был произведен в офицеры, удостоился двух Георгиевских крестов и ордена Святого Станислава (из-за начавшегося разброда в армии накануне революции эту награду он не получил).
И сама судьба хранила его. В отличие от старшего брата Дмитрия и племянника Коли-маленького, искалеченных на фронте, Гумилева ни разу не ранило, хотя он многократно участвовал в горячих схватках с противником, месяцами находился на передовой, о чем проникновенно сказано в стихотворении «Память»:
Знал он муки голода и жажды,
Сон тревожный, бесконечный путь,
Но святой Георгий тронул дважды
Пулею нетронутую грудь.
К началу рокового 1917 года, после отречения Николая Второго, все в стране и, главное, в армии стало катиться под откос. Гумилев просит у военного начальства командировать его на Салоникский фронт, где находились боеспособные российские части. Он думал, что, может быть, из Греции удастся опять попасть в Африку, о которой он не переставал мечтать все военные годы. Получить командировку удалось при помощи друзей. В те турбулентные времена посылали русских офицеров в Грецию через нейтральные Скандинавские страны, маскируя их под гражданских лиц. Гумилев, в соответствии с придуманной ему легендой, был корреспондентом лояльной Временному правительству газеты «Русская воля». После Стокгольма и Осло (тогда — Христиании) он на две недели задержался в Лондоне, потом отправился в Париж. В Грецию не попал. По приезде в Париж Гумилев поступил в распоряжение представителя Временного правительства генерала М.И.Занкевича, а тот удовлетворил прошение военного комиссара Временного правительства Раппа оставить прибывшего офицера у себя в качестве адъютанта. После прихода к власти в России большевиков должность комиссара Временного правительства ликвидировали, финансирование русских войск за границей прекратилось. В начале января 1918 года Гумилев снова оказался в Лондоне. Там он некоторое время работал в шифровальном отделе Русского правительственного комитета, в годы войны занимавшегося поставками вооружения.
Деятельность Гумилева в Париже и Лондоне дает почву для конспирологических предположений, что он работал на российскую разведку, что трудно подтвердить документами.
Надолго закрепиться у Гумилева не вышло: летом он возвратился в Россию.
— И был в ужасе от происходящего там...
— О событиях дома он, конечно, знал, но всей жути издалека прочувствовать не мог. Большевикам Гумилев не сочувствовал, но особенно их не боялся. Говорил не без бравады, что если уж в Африке не пасовал перед дикими зверями, то и в России не пропадет. Дальнейшее хорошо известно: успешная творческая работа в Петербурге в тяжелых материальных условиях. Трагическая гибель в конце августа 1921 года: расстрелян за участие в контрреволюционном заговоре Таганцева. Нет сомнения, что, если бы большевики не казнили его в 1921 году, он был бы репрессирован позднее. Говорят, он улыбался на расстреле. Был умиротворен, как человек, хорошо проживший жизнь.
После гибели Алексею Ремизову пригрезилось: «В необыкновенной шубе... держась чересчур прямо, навстречу мне по рельсам не шел, а выступал Гумилев». Поговорили: «…Он понимал такое, чего другим надо было растолковывать». «И, простившись, не пошел, а проследовал по рельсам».
— Давайте резко перешагнем из 1921 года в день сегодняшний и попытаемся понять, что это за беда с памятниками Гумилеву в обеих российских столицах? В Москве нет, в Питере — единственный и к тому же размещенный в глубине университетского двора. Ладно, при СССР имя расстрелянного гения замалчивали. Но можно же было со времен перестройки поставить монументы в самых что ни на есть центральных местах?
— На самом деле установлено довольно много мемориальных досок. Кроме петербургского есть памятники в Харькове, Бежецке, бюст в Коктебеле. Гумилев нечасто бывал в Москве, видимо, поэтому здесь и не установили. Но надо бы воздвигнуть, учитывая, насколько велик его вклад в нашу культуру.
— Пушкина в Африке увековечили не единожды, а есть ли там памятники Гумилеву? Знает ли о нем пусть не «широкий читатель», а хотя бы интеллигентская, образованная прослойка?
— В Эфиопии и в Африке в целом, кажется, памятников Гумилеву нет. О его творчестве, видимо, знают только специалисты по русской литературе. Я читал лекции в ряде африканских университетов: о Пушкине слышали, о Гумилеве — нет.
